Они недолго оставались в одиночестве, потому что очень скоро появился один из сыновей Эмелин. Лет около двадцати, он носил имя Джоз в честь своего отца. Довольный, с раскрасневшимся лицом, он принес домой улов. Стоило ему разоблачиться, снять с себя многочисленные слои меха, как он оказался высоким молодым человеком, ростом выше своего отца. И тем не менее что-то в нем было от открытости Джоза, подумала Байсеза, от его любопытства и жажды жизни. Несмотря на свою худобу, он казался очень здоровым. На правой щеке его виднелось какое-то бесцветное пятно — возможно, след обморожения. Кожа его блестела от слоя жира, оказавшегося на поверку экстрактом из тюленьей ворвани.

Эмелин унесла рыбу на кухню и вернулась оттуда с еще одной чашкой чая для Джоза. Он вежливо принял из рук матери чашку и выпил чай одним глотком.

— Отец рассказывал о вас, миссис Датт, — неуверенно начал он разговор. — И о ваших подвигах в Индии.

— Мы пришли из разных миров, — на всякий случай уточнила Байсеза.

— Отец говорил, что вы из будущего.

— Да, это так. То есть из его будущего. Отец Абдикадира тоже оттуда. Наш временной пласт — около 2037 года, то есть на сто пятьдесят лет позже пласта твоего отца.

Джоз выслушал ее слова вежливо, без всяких эмоций.

— Надо полагать, что от тебя все это далеко, — сказала Байсеза.

Он пожал плечами.

— Просто мне все равно. Вся ваша история больше не повторится, разве не так? Нам не придется воевать в вашем мире, проходить через мировые войны и все в таком роде. Мы получили другой мир, в котором застряли. Но мне этот мир нравится.

Эмелин покусывала губы.

— Байсеза, Джоз любит жизнь, вот и все.

Он работал инженером на железной дороге в Нью-Чикаго. Но при этом был страстным рыболовом и при любой возможности приезжал в старый город, закутывался в меха и отправлялся прямиком на озеро.

— Он даже писал об этом стихи, — сообщила Эмелин. — Я имею в виду, о рыбной ловле.

Молодой человек покраснел:

— Мама…

— Это он унаследовал от своего отца, — неумолимо продолжала Эмелин. — Я имею в виду дар слова. Но, к несчастью, у нас туго с бумагой.

Байсеза спросила:

— А где его брат… ваш старший сын, Эмелин? Где он теперь? Лицо Эмелин помрачнело.

— Гарри ударился в бега пару лет назад. — Ясно, что такой поворот событий ее очень удручал. Раньше она ни разу об этом не упоминала. — Он обещал вернуться, но наверняка не вернется — никто не возвращается.

Джоз сказал:

— Мы боимся, что, если он вернется, то его арестуют.

— Год тому назад мэр Райс объявил амнистию. Если бы только Гарри прислал весточку!.. Если бы он вернулся хоть на один день!.. Я бы ему сказала, что ему больше нечего бояться.

Они еще немного поговорили на эту тему, и Байсеза постепенно начала понимать. Удариться в бега — это когда молодые чикагцы, рожденные на «Мире» и соблазненные той невероятной природой, в которой они оказались волею судьбы, решили бросить героическую борьбу своих родителей за выживание, за сохранение Чикаго и вообще оставили все их самоубийственные попытки построить новый город к югу от границы льдов. Они попросту уходили, исчезали либо во льдах, либо в зеленых прериях к югу от ледников.

— Говорят, что они живут, как эскимосы, — сказал Джоз. — Или как индейцы.

— Некоторые даже прихватывают из библиотек разные справочники, а из музеев экспонаты, чтобы с их помощью научиться выживанию, — горько повествовала Эмелин. — Вне всякого сомнения, большинство из этих идиотов сейчас уже мертвы.