— Так, значит, это одежда для меня? — спросил Грэлэм.

— Да. Вы такой большой, и все ваши рубашки и камзолы изношены и плохо на вас сидят. Я хотела, чтобы вы одевались достойно вашего положения.

Несколько минут Грэлэм молча смотрел на жену, пытаясь справиться с охватившим его чувством вины.

— В будущем потрудитесь спрашивать меня, — сказал он, бросая ткань ей на колени. — И, миледи, отвечайте мне сразу, когда я задаю вам вопрос.

С каменным выражением лица Грэлэм повернулся и вышел из спальни, оставив Кассию заливаться слезами, яростно втыкая иглу в ткань. По размышлении она пришла к выводу, что ей следовало бы сразу сказать, для кого эта одежда. Но как он посмел так обойтись с ней! Ядовитый язык. Взглянув на свою работу, она заметила, что сделала несколько неуклюжих стежков, и тотчас же выдернула нитку, обратив на ни в чем не повинную материю всю свою ярость.

Рыцарь посмотрел на солнце, опускавшееся за горизонт. Легкий ветерок играл его волосами, и он нетерпеливо отвел их от глаз.

— Милорд.

Наконец-то она явилась с повинной! Медленно Грэлэм повернулся к жене, стоявшей в некотором отдалении от него. Голова ее была опущена.

— Миледи, — приветствовал он ее тоном не слишком любезным.

— Пекарь изготовил печенье, которое, как мне кажется, вам понравится — с миндалем и медом. Рыцарь чертыхнулся сквозь зубы.

— Вы не можете подойти поближе? Она подчинилась, но шаги ее были нерешительными. Он посмотрел на золотые блики в ее волосах, зажженные заходящим солнцем, и почувствовал укол в сердце — сознание своей вины угнетало и сердило его.

— Я не хочу печенья, — сказал Грэлэм, когда Кассия наконец остановилась рядом с ним.

— По правде говоря, причина моего прихода другая, — произнесла она, поднимая голову.

Кассия была бледна, ив глазах ее он прочитал смущение. Черт возьми, он не должен был бранить ее из-за этой ткани.

— Почему вы пришли? — спросил Грэлэм.

— Сказать вам, что жалею. Мне не следовало брать бархат без вашего разрешения.

— Тогда почему вы его взяли?

— Я хотела сделать вам сюрприз. — Она с надеждой смотрела на него, ожидая, что он смягчится, но его лицо оставалось бесстрастным. — Я не собиралась вас огорчать.

Она быстро заморгала и опустила голову. Гнев Кассии прошел, и она надеялась, что он снова улыбнется ей и все будет забыто. Но Грэлэм казался мрачнее прежнего. Поняв, что попытка примирения не удалась, Кассия отступила на шаг, но рыцарь, выругавшись, схватил ее за руку.

— Я не давал вам разрешения уйти, — сказал он грубо.

Де Моретон сжал ее руку крепче и почувствовал нежные косточки, столь хрупкие, что при более сильном нажиме они могли хрустнуть и переломиться, как тонкие веточки.

— Почему вы сами не едите печенья? Клянусь всеми святыми, вы такая худенькая и хрупкая, что любой ветерок может вас унести.

Кассия не понимала его. Голос мужа звучал раздраженно, а рука ослабила хватку, и теперь его пальцы нежно поглаживали ее руку в том месте, где только что грубо сжимали.

— Право, милорд, — сказала она наконец, — я не хотела вас прогневать. Я не думала…

— Это очевидно, — перебил Грэлэм, ненавидя жену за то, что в голосе ее прозвучали умоляющие нотки. Он отпустил руку Кассии и слегка отвернулся от нее.

— Вы распорядились заново побелить надворные постройки.

— Да, — признала она слабым голосом, мысленно кляня себя за трусость. Если бы это было дома, в Бельтере, она бы дала ему отпор, в конце концов накричала бы на него.