С ней так нельзя… нельзя, брат!
Жан. Отчего? Почему?
Букеев. Ты не понимаешь. Я, брат, серьёзно влюбился… кажется…
Жан. Когда ж ты влюблялся несерьёзно?
Букеев. Ты сам говорил, что последняя женщина — как сороковой медведь…
Жан. Мало ли что я говорю! А ты — не верь. Я, брат, не хуже водопроводчика могу говорить на все темы, потому что я человек вдохновенный и фантастический. Водопроводчик говорит, что жизнь есть непрерывное движение и все мы несчастны, потому что не чувствуем этого, а всё стараемся остановить движение, уцепившись за что-нибудь, укрепив себя…
Букеев (задумчиво). Опоздал я укрепиться.
Жан (не слушая его). Это он верно говорит. Пускай всё движется, дело и мысли. Я не знаю, что сделаю завтра, но сегодня я хочу хорошо пожить…
(Ладыгин и Богомолов с террасы.)
Ладыгин. Ну и ветер!
Жан. Стремление, движение…
Богомолов (с досадой). Дядя Жан, когда же привезут бетонные трубы?
Жан. Едут трубы!
Богомолов. Послушайте, — это не годится! Мы тратим бесполезно такую массу времени и денег… Никон Васильевич, — вы бы распорядились построже.
Букеев (кивая на Жана). Это вот всё он…
Богомолов. За два месяца с лишком мы ничего не сделали… Если на днях не будет труб, я должен буду прекр[атить] бурение…
Жан. Беспок[ойный] вы человек, Яков Сергеич!
Богомолов. Да вы поймите — скоро пойдёт вода.
Жан. И прекрасно.
Богомолов. Вы шутите?
Букеев. Ты бы, Жан, того… в самом деле…
Ладыгин. Хорошо бы чаю выпить!
Жан. Сейчас распоряжусь…
Богомолов (смеясь — Букееву). Если смотреть со стороны, так вся эта затея — чужое дело для вас…
Букеев. Н-да… Чужое дело? Вот вы, батенька, обо всём думаете… и говорите… А вот — скажите мне: что значит — моя жизнь? То есть не моя, Букеева, жизнь, а вообще когда человек, — вы, например, — говорите: моя жизнь!
Богомолов. Позвольте — не понимаю.
Букеев (слегка раздражаясь). Ну — как не понять? Я говорю: моя жизнь, а — что в ней моё? Вот у меня имущество, о нём заботиться надо, а мне — лень. Или — племянница — о ней тоже надо заботиться, а я не умею… (Раздр[ажённо].) Вообще — что в моей жизни — моё? Ничего нет, кроме забот!
Ладыгин (смеётся). Курьёз! Да вы раздайте имение нищим…
Букеев. Я говорю серьёзно!
Ладыгин. И я тоже.
Букеев (Богомолову). Ну-с? Как же?
Богомолов. Вы сегодня дурно настроены. А вот когда эта огромная ваша земля будет орошена, когда везде вокруг насадят сады, парки, возникнет образцовый курорт, первый в России, и когда весной всё зацветёт, заиграет на солнце, появятся в аллеях и около куртин цветов женщины, дети, — тогда вы скажете: это мною сделано…
Букеев. И — только? Ну-у… Это будет через двадцать пять лет. А я хочу сейчас чего-нибудь… для себя, для одного себя, вот этого, такого вот.
Ладыгин. Очень верно! Что вы скажете, философ?
Богомолов. Ничего не скажу. Но — если вы серьёзно говорите, — это несчастие.
Букеев. То-то вот и есть, что серьёзно.
Богомолов (убежд[ённо]). Тогда — вы несчастный человек. Для счастия необходимо чувствовать радость труда, творчества…
Букеев. Мужик трудится всю жизнь, а радости — не видать в нём.
Богомолов. Потому что его труд изнурителен, подневолен и ничтожен по результатам. Он съедает всю свою работу, и это не даёт ему возможности чувствовать себя исторической личностью, человеком, украшающим землю для радостей будущего.
Букеев. Радости будущего! Какое мне дело до них?
Ладыгин. |