- Иван Афанасьич,-заговорил он вдруг.
- Что?
- Хотите, я Василису позову сюда?
Петушков покраснел.
- Нет, Онисим, не хочу. ("Да! как бы не так! придет она!"-подумал он про себя.) Надобно показать твердость. Это все вздор. Вчера я того... Это срам. Ты прав. Надобно все это прекратить, как говорится, разом. Не правда ли?
- Сущую правду изволите говорить, Иван Афанасьич.
Петушков опять погрузился в думу. Он сам себе дивился, словно не узнавал себя. Он сидел неподвижно и глядел на пол. Мысли в нем волновались, словно дым или туман, а в груди было пусто и тяжело в одно время.
"Да что ж это такое наконец?" - думал он иногда и опять затихал.Пустяки, баловство,- говорил он вслух и поводил рукой по лицу, отряхался, и рука его снова падала на колени, глаза опять останавливались на полу.
Онисим внимательно и печально глядел на своего господина.
Петушков поднял голову.
- А скажи-ка мне, Онисим,-заговорил он,-правда ли, точно бывают такие приворотные зелья?
- Бывают-с, как же-с,- возразил Онисим и выставил ногу вперед.- Вот хоть бы изволите знать унтера Крупова-того?.. У него брат от приворота пропал. И приворотили-то его к бабе старой, к поварихе, вот что извольте рассудить! Дали съесть простой кусок ржаного хлеба, с наговорам, разумеется. Вот и врезался круповатовский брат по уши в повариху, так и бегал повсюду за поварихой, души в ней не чаял, наглядеться не мог. Бывало, что она ему ни скомандуй, он тотчас и повинуется. Даже при других, при чужих людях она им щеголяла. Ну и вогнала его наконец в чахотку. Так и умер круповатовский брат. А ведь повариха была, да еще и старая-престарая. (Онисим понюхал табаку.) Чтоб им пусто было, всем этим девкам и бабам!
- Она меня вовсе не любит, это наконец ясно, это наконец никакому сомнению не подвержено,- бормотал вполголоса Петушков, делая притом такие движения головой и руками, как будто объяснял совершенно постороннему человеку совершенно постороннее дело.
- Да,-продолжал Онисим,-бывают такие бабы. Бывают? -уныло повторил Петушков, не то спрашивая, не то недоумевая.
Онисим внимательно посмотрел на своего господина.
- Иван Афанасьич,- начал он,- вы бы перекусили
чего?
- Перекусил бы? - повторил Петушков.
- А то, может, трубки не угодно ли?
- Трубки? - повторил Петушков.
- Вот оно куда пошло,- проворчал Онисим,- зацепило, значит,
VIII
Стук сапогов раздался в передней - а там послышался обычный сдержанный кашель, уведомляющий о прибытии подчиненного лица. Онисим вышел и тотчас же вернулся в сопровождении крошечного гарнизонного солдата с старушечьим лицом, в изношенной до желтизны и заплатанной шинели, без брюк и без галстука. Петушков встрепенулся - а солдат вытянулся, пожелал ему "здравья" и вручил ему большой конверт, запечатанный казенной печатью. В этом конверте находилась записка от майора, командовавшего гарнизоном: он требовал к себе Петушкова немедленно и безотлагательно.
Петушков повертел записку в руках и не мог удержаться, чтобы не спросить посланца: "Не известно ли ему, зачем майор его к себе требует?"-хотя очень хорошо понимал всю бесполезность своего вопроса.
- Не могим знать! - усиленно, но чуть слышно, словно спросонья, крикнул солдат.
- А других господ офицеров к себе он не требует?-продолжал Петушков.
- Не могим знать! - вторично, тем же голосом, крикнул солдат.
- Ну, хорошо, ступай,- промолвил Петушков.
Солдат сделал налево кругом, причем топнул ногой и хлопнул себя ладонью пониже спины (в двадцатых годах это было в моде) - и удалился.
Петушков молча переглянулся с Онисимом, который вдруг принял озабоченный вид,- и отправился к майору.
Майор этот был человек лет шестидесяти, тучный и неуклюжий, с отекшим и красным лицом, с короткой шеей, с постоянной дрожью в пальцах, происходившей от излишнего употребления водки. |