Ванну заволокло паром.

«Катя, — размечтался Саша, усердно избегая мыслей о тенях за порогом. — Сладкая, длинноногая, волосы благоухают цветами. А губы…»

Он агрессивно драил себя мочалкой. Воображал Катю: она входит в ванную, на ней белое кружевное белье.

«Защити меня», — говорит Катя, и он клянется: «Никому не позволю причинить тебе боль».

«Мой рыцарь»…

Он улыбнулся, втирая шампунь в шевелюру. Клок волос спикировал, прилип к эмалированному дну. Саша поднес руки к глазам. Зарождающаяся эрекция тут же сошла на нет. Пальцы были облеплены волосами. Он ощупал затылок, нашел проплешины. И на висках. И на темечке.

Струи омывали плечи, сбивали отчекрыженные патлы. Ванна напоминала пол в парикмахерской после хорошей стрижки. Саша заскулил от ужаса. Отдернул шторку; локоть задел кран, и серебристый «гусак» спихнул в раковину контейнер с линзами. Прозрачные лепестки канули в слив.

Но не линзы тревожили Сашу.

Пакет больше не завешивал запотевший многогранник.

— Черт, черт, черт! — Саша перешагнул через бортик, целлофан мокро чавкнул под пяткой. Приплюснулась Джоли. — Гадство! — наполовину ослепший, Саша близоруко щурился. Абрис головы двоился в многограннике. Пар казался химическими ядовитыми испарениями.

Отпечаток руки возник на зеркале, словно невидимка шлепнул ладонью. Незримая пятерня съехала вбок, очищая амальгаму от конденсата.

«Я ей не нужен, — думал панически Саша. — Ей Анька нужна».

Он вылетел из ванной, разбрызгивая воду. Но туман никуда не девался.

В коридоре шипело. Уоки-токи дразнился помехами. Свет опять погас. Саша метнулся на кухню, где оставил телефон: белый прямоугольник сливался с белой скатертью, Саша нашарил его вслепую.

Она была здесь, за спиной. Она отражалась в защищающем экран стекле. Щупальца-отростки ползли по обоям.

«Аньку забирай! Не меня! Не…»

Невероятной силы лапа схватила за волосы и подняла. Босые ступни болтались в двадцати сантиметрах над полом, капала вода, падали хлопья пены. Саша замычал от боли — слезы омыли зыбкий деформированный мир. Корни волос трещали. С хрустом тело врезалось в холодильник. На дверцах отпечаталось красное пятно.

Зазвонил оброненный телефон.

«Мама», — загорелось на дисплее.

Саша брыкался в воздухе, сучил ногами, тщетно отбивался. Щупальца обвили запястья, распяли. В живот вонзился металл. Пара лезвий проткнула кожу и жир — и стало горячо. Ножницы чавкнули, кровь хлестала из раны. В расфокусе проступило лицо. Пылающие дикие глаза изучали человека. Под их лучами мышцы ослабли, моча оросила столешницу.

Ножницы щелкнули, вырезая багровый шмат, суставчатая рука подплыла к пасти. Пиковая Дама поглотила кровавый бутон.

«Это мой пупок», — подумал Саша отрешенно.

Спина врезалась в какую-то преграду — посыпались осколки, ветер опалил голое тело, замельтешило: небо-земля-небо.

И жизнь закончилась.

18

Редкие автомобили катили по влажно мерцающей междугородней трассе. Салоны — как компактные аквариумы со светом и фигурками пассажиров внутри. Филиалы уюта в ветреной ночи. Люди спешили домой, болтали по телефонам, строили хрупкие планы. А окрест простирались холодные угрюмые леса. Пики сосен покачивались на фоне беззвездного удушающего неба. Облака проглотили луну и поливали асфальт ледяным дождем.

Антон крутнул ручку магнитолы — бессмысленная болтовня диктора сменилась энергичным свинговым проигрышем.

Дворники скребли по лобовому стеклу.

Антон был раздосадован.