Лидия искренне любила Винце — не из-за Антала или Изы, она любила его самого за то, что он так героически принимает участие в комедии, которую они всегда разыгрывают вокруг неизлечимых больных. Он знал, что Иза считает, будто он ни о чем не догадывается, — и потому шутил с ней, играл в карты, пока были силы; знал, что и старая надеется на то же, — он и старой без устали улыбался и махал ей вслед иссохшей рукой. Если он был в сознании, то держал себя в руках без всяких лекарств: просил принести ему радио, читал газеты, пока мог держать их, шутил с посетителями, а когда Лидия дежурила в ночь и ему удавалось поспать, он, просыпаясь, говорил ей комплименты: «У вас лицо, Лидия, словно цветок дикой розы».

По-настоящему откровенным он был в полузабытьи, когда начинал действовать наркотик, которым его кормили, как хлебом, и белые пальцы принимались беспокойно ощупывать одеяло. Он шептал — но не смутно и вяло, как засыпающий, а торопливо, хотя и разборчиво, доверительно, — как ребенок, который не может удержать свою тайну. Лидия слушала.

В шепоте этом всплывали из далекого прошлого детские словечки Изы, ее сатиновый фартук, косички, юная фигура жены, ее первое вечернее платье из бледно-голубого шелка; смеющийся букетик незабудок в ее белокурых волосах, заколотых на затылке. Она видела судью плачущим, страдающим от позора, что его выгнали со службы, словно какого-нибудь злоумышленника; она улавливала в этом, шепоте, как жена однажды отругала его за это, и хотя попросила потом прощения, Винце до сих пор этого не забыл.

Многое рассказал в своем полузабытьи он и про Антала.

Он, можно сказать, высек, изваял его фигуру, отсек все лишнее, словно скульптор — любимый образ. Лидия сидела пораженная; значит, это так прекрасно — жить с ним под одной кровлей? «Почему он ушел от нее? — беспокойно шелестел шепот. — Такой славный парень и так ее любил. Почему он ушел, Этелка, ты не знаешь?»

Лидия могла сколько угодно ломать голову, почему, в самом деле, Антал ушел от Изы. В клинике этого никто не знал. Сиделки, работавшие здесь в то время, рассказывали, что Антала никогда нельзя было заподозрить в неверности и, судя по всему, он до конца жил с женой без ссор и размолвок. Про Изу всем тоже было известно, что с первого курса ее никто не интересовал, кроме Антала; коллеги знали подробности их общей борьбы за Дорож, удивительную энергию Изы, ее застенчивую улыбку, сиявшую только для мужа.

И вот теперь оказалось, Винце тоже не имеет понятия, что случилось между дочерью и зятем.

Ночью, когда судья неожиданно заговорил, Лидия наклонилась к нему. Днем старая дольше обычного сидела у мужа, после затянувшегося свидания больной заснул с трудом. Образ вторгшегося извне мира так отличался от больничного бытия, к которому Винце кое-как приспособился за много недель, что разум его, взбудораженный присутствием здорового посетителя, сопротивлялся теперь, не желая подчиняться телу.

— И где ж это — дома, дядя Сёч? — спросила сиделка.

Судья улыбнулся, кисть его слабой руки шевельнулась, словно он пытался махнуть рукой. Несколько дней уже он не двигался без посторонней помощи. Он ответил:

— Далеко. В провинции.

— Вы не здешний? Вы из провинции? — спросила Лидия.

В словаре провинциальных жителей тоже существует понятие «провинция», оно включает все, кроме столицы и города, где они живут. Провинция — это Казна, Дорож, Околач, Кушу…

— Из провинции, — ответил судья.