Я возвращаюсь в комнату отдыха. В компании других пациентов смотрю еще одну телевикторину. Курю их сигареты. Женщина в телевизоре угадывает правильное слово и выигрывает тысячу восемьсот крон. Ляйф прыскает и говорит что-то о ее сиськах. А я сижу с письмом в кармане рубашки, я чувствую его кожей. Я почти счастлив. Я не знаю, что она пишет, но я сижу с одним из писем Амины. Скоро я пойду к себе и прочитаю его, а сейчас я просто сижу и наслаждаюсь сознанием того, что оно у меня есть, что она написала, что оно есть и лежит в кармане моей рубашки.

53

В комнате я аккуратно разворачиваю письмо. Разглаживаю складки. Письмо не длинное. Амина пишет, что последние две недели были тяжелыми. Она переехала к родителям.

Она начала носить платок, чтобы ее не узнавали на улице, народ сплетничает. Особенно в том районе, многие турки знакомы друг с другом.

Какие-то журналисты хотели с ней поговорить, но до сих пор ей удавалось их избегать.

Ее родителей, хоть они и не сказали об этом прямо, похоже, вполне устраивает то, что случилось. Вдовой быть не стыдно, в этом нет никакого позора. Она рада, что снова может общаться с сестрой. Они много времени проводят вместе. Осенью она собирается пойти учиться, но пока не уверена, чего именно хочет. Она пытается не упоминать Эркана и того, что случилось. Просто пишет, что не сердится на меня, что я, наверное, поступил так, как считал нужным. Она снова напишет, когда все немного успокоится. Я верю ей.

Жизнь в больнице снова потекла своим чередом. Я играю в покер, смотрю телевикторины и курю. Томас хочет, чтобы я рассказал, какова жизнь по ту сторону больничной ограды, но я должен по возможности избегать любых намеков на деревья и цветы. Идут дни, похожие друг на друга как две капли воды. Мне уменьшают дозировки, и некоторые из самых скверных побочных эффектов проходят.

Я играю в настольный теннис с Ляйфом. Не знаю почему. Он мне не нравится, и настольный теннис мне не нравится. Но он канючил всю неделю, а больше здесь особо нечем заняться. Стол кривой, резина на ракетках почти стерлась. Даже на рукоятках следы от сигарет. Первые три раза выигрывает Ляйф. Каждый раз он победно вопит и кружится со вскинутыми руками. Я слишком устал и по-прежнему пью слишком много лекарств, чтобы играть в такую быструю игру. Чаще всего мяч пролетает мимо, и я не успеваю среагировать. Затем Ляйф начинает экспериментировать с ударами тыльной стороной ракетки. Выворачивает руку и пытается попасть по шарику. Пару раз я выигрываю подачу.

— А ты крутой, Янус.

— Если бы ты не занимался фигней, ты бы по-прежнему выигрывал.

— Нет, это я о том, как ты того парня грохнул.

— Что я сделал?

— Грохнул его. Ты…

— Заткнись лучше.

— Но это же круто, грохнул чувака.

— Я никого не грохнул, грохнуть можно из пистолета.

— Все равно ты крутой.

— А ты глупый, Ляйф. Жаль, что от этого тебя полечить нельзя.

Идя по коридору, я слышу, что он продолжает играть сам с собой, наверняка до сих пор пытается попасть по мячу тыльной стороной ракетки.

54

Раз бессонной ночью я украдкой пробираюсь из своей комнаты в дежурку. Сегодня смена Микаеля. Он слушает старенький транзистор и листает книжку, перед ним расположен ряд маленьких черно-белых экранчиков, на которых видны коридоры и комната отдыха. Я здороваюсь. Он откладывает книгу, биографию Джими Хендрикса, улыбается. Наливает мне чашку кофе из своего термоса и достает из маленького холодильника бутерброд. Мы говорим о рок-музыке. Микаель слушает ту же музыку, что и я до больницы. Он говорит о диске, который хочет купить, но достать его трудно.