Когда он, здороваясь, повернулся на миг, Коль увидел красное лицо с прижженными ресницами и сверкающий веселой злобой оскал молодого черта. Даума, рыдая, кромсала лук. Она попыталась улыбнуться Колю, но из глаз катились слезы. Вытерла щеки тыльной стороной ладони и, закидывая голову назад, опять принялась за дело. В уголку, примостившись на корточках, Сима сосредоточенно чистила картофелину, медленно, но верно ополовинивая ее; можно было надеяться, что минут через десять она бросит нечто вроде беленькой вишни в ведерко, где уже купались четыре предшествовавшие жертвы ее прилежания. Как красиво она сидела на корточках… Сердце вновь задергалось, швыряя, как уголь в топку, в голову кровь, а Сима виновато улыбнулась навстречу Колю и развела руками — картошка со спирально завивающейся полосой шелухи в одной, штык Коля в другой.
— Деда, — смущенно сказала она, — у тебя они получались больше… А мы уже беспокоиться начали!
— Кто начал-то, кто начал! — возгласил разъяренный Цию, с остервенением орудуя кочергой. — Ты и начала, да еще Мака заразила! Это ты у нас такая трепетная. А нам просто захотелось смонтировать обед к твоему приходу, дед. Ты ведь больше нашего устал.
Коль ласково смотрел на них. Дети, подумал он, умные, добрые, замечательные, почти взрослые дети. И они, конечно, услышали эту мысль, потому что все, как по команде, улыбнулись, а Цию сказал басом:
— Нам уже по девятнадцать…
— Одно другому, слава Богу, не мешает, — ответил Коль вслух и, старательно вспоминая, как шел по краю топи, приблизился к Симе: — Картоху-то, красавица, не так чистют…
— Я и сама уже поняла, — ответила Сима с сожалением и трудно выпрямилась на затекших ногах. — Только не получается.
— Иди помоги кому.
— Я посмотрю лучше, поучусь. Когда зимой к тебе приеду, буду сама.
Ну-ка, корни, корни перед глазами! С утра еще белка была!
— Ты что ж, и впрямь в морозы сюды навострилась? — со спасительной иронией, сразу показавшейся даже ему самому чрезмерной и грубой, спросил Коль.
— Неужто ты меня на морозе оставишь? Чай, в дому согреешь? — старательно подделываясь под его говор, сказала она.
Белки, белки, белки! Кукушки!
— Чем смогу, согрею, — сказал он рассеянно. — Чаек с травками… медок… Только ножик, красавица, повесь где взяла. Он на дичь покрупнее картохи.
Потом они обедали. Коль опять усиленно предлагал свой медок, и на этот раз он пользовался значительно большим спросом. Под конец обеда все слегка захмелели, поминутно раздавался смех, говорили одновременно. Сима предложила Колю написать его портрет — оказалось, она одаренный художник — в обнимку с горностаем или еще с кем-нибудь. Коль сказал, что приведет медведя, все захлопали и задрыгали ногами. Потом Даума принялась изображать доисторическую сварливую жену, ворча: «Тебе уже хватит… Всю валюту пропил…» Стоило Цию начать что-либо рассказывать, она, смеясь, прикрывала ему рот ладошкой: «Чепуху ты порешь, мой единственный, это было не так, а этак…» Коль хохотал здоровым смехом. Он забыл, что ему сто лет.
Огонь в печи умирал, становилось темно. Цию и Даума уже примеривались целоваться. По печальному носу Макбета, нависшему над столом, ходили смутные отсветы багрово дышащих углей. «Ой, а давайте танцевать!» — вдруг вскочила Даума, и Макбет сейчас же встал и как-то деревянно подошел к Симе, и она послушно поднялась ему навстречу, но даже во мраке было заметно, что он обнял ее робко, а она его — спокойно. Вдруг опять почувствовав себя животно голым — будто он благородно пришел с демонстрацией на Красную площадь крикнуть: «Свобода и безопасность!» и прямо на брусчатке его пробрал необоримый понос, — Коль сбежал на крыльцо. |