* * *

Когда я вернулся, было одиннадцать часов вечера; свет в доме не горел. Вокруг дома чернели ореховые деревья, легкий бриз, доносившийся с залива, стряхивал с листьев капельки дождя, и они со стуком падали на крышу галереи. Я заглянул в комнату Алафэр, потом отправился в нашу спальню. Энни спала, лежа на животе, в трусиках и пижамной курточке. Над потолком работал вентилятор, который гнал прохладный воздух; струи его легонько колыхали золотистые волосы на ее шее. Я сунул пистолет в ящик стола и прилег рядом с ней, тут же почувствовав, как меня покидает усталость дня, словно наркотический дурман. Она слегка шевельнулась, потом отвернулась от меня. Я положил руку ей на спину. Она медленно перевернулась, устремив лицо к потолку и прикрыв глаза ладонью.

— Все в порядке? — спросила она.

— Ага.

Некоторое время она лежала молча, потом спросила, и я почувствовал, что у нее пересохло во рту:

— Кто она, Дейв?

— Стриптизерша с Бурбон-стрит.

— Это ей надо было помочь?

— Да.

— Понимаю, ты, наверное, был ей обязан... вот только чем?

— Просто я помог ей оставить это дело.

— Не понимаю, зачем тебе было нужно.

— Потому что она — алкоголичка и наркоманка и не способна сама о себе позаботиться. Они сломали ей палец, Энни. А если она попадется им еще раз, будет еще хуже.

Она вздохнула, сложила руки на животе и уставилась в темноту.

— Так ты еще не закончил?

— С ней — да. А парень, по большей части из-за него-то меня и избили, вынужден спешно смываться из Нового Орлеана. И это здорово.

— Жаль, что я не могу разделить твою радость.

В комнате было тихо, сквозь ветви деревьев ярко светила луна. У меня вдруг появилось ощущение, что я что-то теряю, и, возможно, навсегда. Я обхватил ступней ее ножки и взял ее ладонь. Она была мягкая и сухая.

— Я не искал неприятностей, — сказал я. — Они нашли меня сами. С ними надо бороться, Энни. Если этого не делать, они так и будут идти за тобой по пятам, как бродячие собаки.

— Ты же сам говорил, что один из постулатов Общества анонимных алкоголиков гласит: «Не принимай все близко к сердцу».

— Это вовсе не значит, что я должен закрывать на все глаза. Роль жертвы меня не устраивает.

— А о нас ты подумал? Почему мы все должны расплачиваться за твою гордость?

— Я больше ничего не скажу. Ты меня не понимаешь. И вряд ли поймешь.

— А мне каково, Дейв? Ты как ни в чем не бывало приходишь домой, ложишься в постель и рассказываешь мне, что ты был со стриптизершей, что отправил кого-то из Нового Орлеана и какой ты после этого молодец. Я ничего не хочу знать о преступном мире, Дейв. Да и никому не пожелаю.

— Он существует потому, что люди закрывают глаза.

— Так пусть в нем живут другие.

Она отвернулась от меня и села на другой край кровати.

— Не уходи от меня, Энни.

— А я и не ухожу.

— Приляг, и поговорим.

— Не стоит развивать эту тему.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом. Это пустяки. Бывало и хуже.

Она осталась сидеть на краю кровати, трусики открывали значительную часть ее ягодиц.

Я взял ее за плечи и осторожно уложил на подушку.

— Ну же, детка. Не бросай старика.

Я принялся целовать ее щеки и глаза, гладил ее волосы, обнимал; она положила руки мне на плечи, но сделала это так неохотно, словно выполняла неприятную, но необходимую обязанность.

С минуту я слушал, как в лунном свете с ореховых деревьев падают капли дождя.