— Ты здесь не останешься, — твердо заявила Лейла, убирая в гардероб накидку. — А если ты пришел, чтобы прочитать мне нотацию…

— Я знал, что Эсмонд будет за тобой волочиться, — мрачно ответил Фрэнсис. — Он притворяется, будто это не так, но я знал — знал с самого первого дня. А прикидывается таким ангелом! Видел я таких херувимчиков. Но уверяю тебя — это не человек — это дьявол.

— Ты пьян.

— Яд. Ты слышишь, любовь моя? Он — яд, отрава. Он — опиум в обличье человека. А опиум… это так приятно… так сладостно… никаких забот… одно удовольствие. Если принимать в нужных дозах. Но когда ты с ним, ты перестаешь понимать, что такое нужная доза, и в таком случае это удовольствие становится ядом. Помнишь, как тебе было плохо в ту ночь, когда мы уехали из Венеции? А теперь я себя так чувствую точно также… где-то внутри.

Фрэнсис не вспоминал о Венеции уже много лет. Лейла посмотрела на мужа с тревогой. Он и раньше приходил домой почти в беспамятстве, но он никогда не был в таком жалком состоянии. Обычно Боумонт пребывал в собственном фантастическом мире. Он болтал что-то невразумительное, но у него при этом был счастливый вид. Фрэнсис называл это удовольствием. А сейчас он выглядел несчастным и больным. Шестидесятилетним стариком. Лицо серое, щеки ввалились, белки глаз покраснели. А ведь когда-то Фрэнсис был таким красивым, с болью в сердце подумала Лейла.

Она не любила его. Она уже давно избавилась от своего девичьего увлечения, а Боумонт за эти годы делал все, чтобы убить в ней остатки даже тех крох любви, которые еще сохранились. Все же Лейла помнила, каким Фрэнсис был когда-то, и могла себе представить, каким он мог бы стать. А потому ей было горько за то, как бездарно он провел эти годы, и Лейла жалела его. Если бы не милость провидения, она могла бы пойти по тому же пути и опуститься так же низко, как Фрэнсис. Но Бог одарил ее талантом. И волей, чтобы этим талантом воспользоваться. К тому же судьба послала ей мудрого и терпеливого опекуна. Если бы не Эндрю Эриар, она стала бы такой же жалкой, как Фрэнсис, и талант бы не помог.

Лейла подошла к мужу и отвела у него со лба влажные волосы.

— Умойся. Я приготовлю тебе чай.

Фрэнсис схватил ее руку и приложил ко лбу. Казалось, Боумонт был в лихорадке.

— Только не Эсмонд, Лейла! Ради Бога, .кто угодно, только не он! Умоляю тебя.

Он не понимает, что говорит. Она не позволит ему расстроить себя.

— Фрэнсис, у меня никого нет, — терпеливо, словно Боумонт был ребенком, ответила Лейла. — Нет ни любовников, ни даже легкого флирта. Я никогда не стану ничьей шлюхой, даже твоей. — Она выдернула руку. — Так что не говори чепухи.

Боумонт покачал головой.

— Ты не понимаешь, и мне незачем тебе что-то объяснять, потому что ты все равно мне не поверишь. Я не уверен, что и сам понимаю. Но и это не имеет значения. Одно мне совершенно ясно: мы немедленно уедем из Парижа.

Лейла уже отошла от мужа, намереваясь наполнить водой таз, чтобы Фрэнсис умылся, но, услышав его последние слова, обернулась.

— Мы уедем из Парижа? — с бьющимся сердцем повторила Лейла. — Только из-за того, что сегодня вечером ты принял слишком много опиума? Послушай, Фрэнсис…

— Если хочешь, можешь остаться, но я уеду. Подумай хотя бы об этом, моя милая. Я уеду, и некому будет отваживать твоих воздыхателей. Я знаю, что я только на это и годен — паршивый телохранитель. Но может быть, ты решила, что больше не нуждаешься в защите ? Сегодня вечером телохранитель явно был тебе не нужен. А еще рассуждает о шлюхах, — пробормотал Боумонт себе под нос. — Так ты и станешь шлюхой.