Сколько девушка ни всматривалась, кому хозяйка должна давать своего щенка, жирное чернильное пятно с потекшей ручки заслонило собой имя. Алиса разочарованно заскрежетала зубами. Она никак не могла понять, кто еще жил с отцом и девочкой.

«Может, мать?» — закралась в голову самая простая версия, но, прочтя дальше, она поняла, что эта версия не подходит.

Не понимаю зачем, ей он не нравится. Я это точно знаю. Вот мамочке он бы точно понравился. Она всегда кормила бездомных животных и жалела их.

«Возможно, мачеха? Дети обычно всегда сравнивают их с настоящими матерями и первые, зачастую, проигрывают им почти во всем». — У нее было множество знакомых, жалующихся, что мачеха откровенно тупит, не умеет готовить оладьи, вечно недовольна, ходит с ужасной прической, заставляет сидеть на диете и масса других нелепых упреков.

Скорее бы вернуться в город. Тут так страшно. Папочка совсем ничего не понимает. Он не верит мне, когда я ему рассказываю.

«О чем рассказывает? Что за дурацкая манера ничего толком не объяснять и вместо того, что действительно важно, нести ерунду про щеночка». — Алиса захлопнула тетрадь и сунула ее под мышку, решив, что почитает у себя в комнате. Она еще раз огляделась, прошлась туда-сюда и, заслышав шорох за спиной, резко обернулась. Сперва девушка ничего не увидела, но хлопок привлек ее внимание к приподнявшимся от пола доскам. Как раз в самом углу, прямо под резным столиком, на котором были свалены рулоны обоев и старые газеты с журналами. Висящая на длинном проводе лампа не освещала тот конец чердака, Алиса выхватила из кармана толстовки фонарик.

Яркая струя света устремилась под стол. Доски прямо на глазах опустились, и наступила тишина. Девушка бросилась вперед и попыталась поддеть их пальцами, но лишь сломала несколько ногтей и, взвыв от боли, выронила тетрадь с фонарем.

Еще некоторое время она пыталась отодрать от пола совсем недавно поднявшиеся доски, но ничего не вышло. Это был небольшой люк, который минутой назад кто-то накрепко закрыл снизу. Девушка попробовала стучать — никто не отозвался.

Алиса негромко спросила:

— Кто тут есть?

В ответ — тишина.

Тогда она сильно ударила кулаком о дверцу люка.

— Кто тут?!

«Может, я схожу с ума? Может, тут никого нет? Может, доски вовсе не поднимались, а у меня начались глюки, те, что в медицине — зрительные галлюцинации? — Она прижала указательные пальцы к вискам и зажмурила глаза. — Я спятила, я совсем тут уже сбрендила».

— Медитируешь? — послышалось над ней.

Алиса распахнула глаза и уставилась на Кирилла.

— А ты что еще тут делаешь? — с еле сдерживаемым раздражением спросила она.

— Да вот, мы ужинать идем. Ты как?

— Никак!

— Злишься?

Она поднялась и размяла затекшие ноги.

— Да нет, — солгала Алиса, — все нормально, спасибо, что позаботился, но я не голодна.

Парень засмеялся, а она удивленно нахмурилась:

— Что смешного?

— Твоя фраза. Смешная. Это что-то вроде: «Отвали»?

Она сконфуженно опустила глаза и, заметив все еще валяющуюся на полу тетрадь с фонариком, поспешила их поднять.

— А это еще что?

Алиса сунула тетрадь под мышку и улыбнулась:

— Кажется, совсем недавно тебя это не очень волновало.

— Не знал, что ты злопамятная. Я тебя не помню с такой стороны.

«А знал ли вообще хоть с какой-нибудь?» — Она ничего не ответила и коротко пояснила:

— Это дневник дочери Саванчука.