«Имел беседу с „Фермером“ вместе с его половиной. Проинструктировал обоих вполне достаточно, зарядку дал хорошую, и по-моему, и он, и она достаточно усвоили и ясно отдают себе отчет в серьезности работы.

Сегодня утром чета уехала в Прагу давать концерт — увидится с кем нужно и на обратном пути в Париж 20-го остановится на день здесь. Получим исчерпывающий доклад о Праге и особенно о взаимоотношениях Харжевского с Ходоровичем и о роли Харжевского в Праге».

Разведку интересовали эти два генерала, игравшие важную роль внутри РОВСа.

Генерал от инфантерии Николай Александрович Ходорович в эмиграции обосновался в Праге, где получал пенсию за участие в создании чешских дружин в Первую мировую войну. 31 мая 1930 года Миллер назначил его начальником 4-го отдела РОВСа в Чехословакии. А генерал-майор Владимир Григорьевич Харжевский, последний командир Дроздовской дивизии, возглавлял Галлиполийское землячество в Праге и вроде бы руководил нелегальной работой внутри РОВСа — по поручению Кутепова.

Берлинская резидентура высоко оценила работу Скоблина и Плевицкой:

«Гастроли прошли благополучно. Концерт состоялся только в Софии. В Белграде оба провели около недели отнюдь не по делам концертным (концерта в Белграде не было).

Если поездку четы ЕЖ/13 на Балканы рассматривать как первую контрольную, то нужно сказать, что ЕЖ/13-й добросовестный и, если хотите, талантливый агент. Его сообщения, в трех направлениях подтверждающиеся целиком данными ЕЖ/5, достаточное для этого доказательство. Это в порядке контрольном.

Вообще говоря, нужно констатировать, что короткое пребывание на Балканах ЕЖ/13-й использовал исчерпывающе и не только в области информационной, а, так сказать, стратегической. Мы пришли к мысли выписать из Софии в Париж Туркула (командира дроздовцев), которого ЕЖ/13 будет использовать „вслепую“. А ЕЖ/13 плюс Туркул — это такой кулак, который, выражаясь словами ЕЖ/13-го, „может разнести весь РОВС“.

В Париже ЕЖ/13-му предстоит подойти вплотную к аппарату РОВС и, лавируя между Миллером, Драгомировым и Шатиловым, сохранить свое самостоятельное лицо.

Денег я ЕЖ/13-му дал до мая. Дам немного на установку телефона (у них свой дом), на вызов Туркула в Париж. Обусловим всё до мелочей в отношении будущей моей с ним связи; словом, он с Веной ничего общего больше иметь не будет».

После вдохновляющей беседы с посланцем Москвы Скоблин и Плевицкая рьяно принялись за работу. Скоблин взял в штабе РОВСа три секретных доклада с мобилизационным планом всех белых войск в Европе. Генерал Шатилов сам завел с ним разговор о том, что штабисты РОВСа составили новый план, и предложил Скоблину ознакомиться с ним. Шатилов при Миллере стал ключевой фигурой в РОВСе.

Парижский резидент доложил в Москву о встрече со Скоблиным:

«Он рассказал подробно, как он получил у Шатилова три доклада. После трехчасового разговора с Шатиловым последний предложил ему познакомиться с докладами мобилизационного порядка. 13-й берет доклады и спрашивает („Очень я при этом волновался“, — говорит 13-й):

— Когда прикажете, ваше превосходительство, вернуть их?

Шатилов подумал и ответил:

— К завтрашнему утру, не позже.

Поехал 13-й к себе и всю ночь вместе с ней (женой, Надеждой Плевицкой. — Л. М.) доклады переписывал и переписал. А утром возвратил. Переписаны они были карандашом чуть ли не на картонной бумаге — страниц на сорок. Я все эти листы сфотографировал (у него в доме), погода была пасмурная, выдержки я не знал (сообщите, кстати, какая выдержка нужна при съемках против окна без электрического света, утром при солнце, и когда хмуро), работал часа четыре, проявлял (всё это без всяких приспособлений) и не получилось ничего. Пришлось мне доклады тайнописью переписать.