Последнее слово воскресило в нем воспоминание о том, что говорила жена об его сыне Поле.

Выходит, он, отец, придает больше значения своей работе, чем тому, что, возможно, делает его сын? Он почувствовал прилив гнева и задал себе вопрос — уж не злится ли он главным образом на самого себя? Ну и что же! Что тут плохого — любить свое дело? Он всегда отдавался работе с увлечением. Никто не мог его ни в чем упрекнуть. Многие ли булочники могут похвалиться тем же?

Случалось, к нему поступали подмастерья от других хозяев — они смеялись ему в лицо, потому что он не терпел надувательства даже в малом. Такие подмастерья у него не уживались. Раз ты честен, так уж будь честен во всем!

Конечно, другие разбогатели, плутуя на чем угодно, обманывая людей. Сейчас они купаются в золоте, им наплевать на войну и зимние холода. Честность, правда, не заменит тебе хлеба и дров, но все же приятно сознавать, что ты прожил до семидесяти лет и не задолжал никому ни сантима. А вот если бы все, кто остался ему должен, хотя бы за булку, пришли сюда расплатиться, в саду было бы негде повернуться. Иногда случается встретить своих должников на улице. Есть среди них и такие, что чаще торчат в церкви, чем в кафе, и слывут образцом добродетели. А он и без церкви всю жизнь шел прямым путем и на окольные никогда не сбивался. Получалось это как-то само собой, потому чтя ему просто никогда не приходило в голову поступать иначе.

А сейчас он лежит усталый до изнеможения, озабоченный. Лежит и не может заснуть, а сон вдохнул бы новые силы в его измученное тело, силы, которые ему нужны, чтобы просуществовать еще какое-то время, не сворачивая с прямого пути; просуществовать самостоятельно, как это было всегда, ни от кого не ожидая помощи, на которую он никогда всерьез и не рассчитывал.

8

В шесть часов вечера грузовик лесоторговца остановился перед их садом. Как только он отъехал, увозя тележку на вырубку, где она должна была простоять ночь без присмотра, отец забеспокоился.

— Мы не подумали, — сказал он жене, — но мне следовало поехать с ними, раз там есть барак, где можно переночевать.

— Нет, — возразила она, — ты бы простудился. Барак, верно, дрянной, его продувает насквозь.

— Что там ни говори, оставить тележку в лесу…

— Ах, Гастон, Гастон, чего ты волнуешься из-за тележки. Ну кто позарится на такое старье…

Мать уже надела шляпу и взяла сумку.

— Пойду за табаком, — сказала она. — И в другие лавки зайду.

— Хорошо. А я займусь кроликами.

Он проводил ее взглядом. Странная все-таки она женщина. Волнуется по пустякам, а когда коснется серьезного дела, это ее нисколько не беспокоит. Он и сам знает, что тележка у него далеко не новая. Почти одного возраста с ним. Но ничего, еще послужит. Крепкая, не очень тяжелая, а когда поставишь боковые стенки, ее можно здорово нагрузить сеном или вязанками хвороста. Мать, конечно, неправа, если думает, что тележку можно без всякого риска оставить на ночь на вырубке, больше чем в пяти километрах от города. На нее любой польстится — и крестьянин, и дровосек. Да там еще и веревка. Хорошая, в семь метров длиной. Тугая и прочная. Таких веревок теперь не купишь. Да, конечно, он сплоховал, отправив тележку. Надо было хоть веревку забрать. Всегда чего-нибудь не додумаешь. Отец чувствовал, что не будет спать спокойно. Он уже и так не уснул днем из-за истории с Полем и ночью будет опять ворочаться с боку на бок и не спать, а ведь завтра надо подняться чуть свет. Всегда что-нибудь да испортит тебе жизнь!

Он взял мешок, который лежал сложенным на одной из кроличьих клеток у стены дома под небольшим навесом, и пошел к сараю за сеном.