Должно быть, он удержался и не произнес последнего слова, боясь обидеть отца. Но отец понял. Он с трудом совладал с раздражением. Ему хотелось сказать, что все это его не касается, что теперь он уже не несет ответственности за действия своих сыновей. Один уже не молод. Другой всегда был далек от него. А потом, в свое время он, отец, был солдатом. Сейчас война. Все правительства, весь свет — вот кто в ответе за эту неразбериху!

В мозгу у него теснились слова, они ударялись одно о другое, как орехи в корзинке, и эта сутолока была мучительна, но слова не шли с языка. Отец знал, что ему никогда не одолеть в споре такого человека, как Вентренье, привыкшего к политике и серьезным разговорам. Он был подавлен. Сгорбился. Уставился в линялые сине-белые квадраты старой растрескавшейся клеенки. Вот так теперь и все на свете — все пошло трещинами, все износилось, протерлось до основы, и ничего нельзя заменить.

Отец подавил раздражение, но прежде чем окончательно остыть, сам того не желая, крикнул:

— Черт! Что же теперь прикажете делать — околевать?

Вентренье его слова, казалось, не взволновали и даже не удивили. Вероятно, он представлял себе, что творится в душе старика. Отец это почувствовал, и ему стало как-то не по себе. Вентренье своим ясным взглядом пронизывал его насквозь. Отец опустил глаза и вздохнул; он понял, что, выругавшись, облегчил душу и теперь остаток его раздражения уляжется. Он понял: все, что теперь будет говориться и делаться, его уже не касается. В конце концов, раз Вентренье пришел, надо думать, он может помочь Жюльену, и лучше не мешать ему говорить и действовать.

Вентренье отпил еще глоток, прищелкнул языком и сказал:

— Все эти разговоры сейчас ни к чему. Важно одно — чтобы Жюльен здесь не оставался.

Он замолчал. Наморщил лоб. Посмотрел на мать, затем на отца и только потом на Жюльена, в которого молча вглядывался несколько мгновений.

— Теперь скажи ты, что ты намерен делать, — заключил он.

Жюльен неопределенно пожал плечами и состроил гримасу, от которой приподнялась его борода.

— Выхода у тебя только два, — продолжал Вентренье. — Либо иди в маки, либо живи в большом городе, где тебя не знают.

— В маки… — пробормотал отец.

Вентренье посмотрел на него, и у отца слова застряли в горле. Но помощник мэра угадал его мысль.

— Маки — это не совсем то, что вы себе представляете, или то, что, возможно, вам рассказывали, — пояснил он. — Это армия… Подпольная, но все же армия. Вы мои взгляды знаете, я никогда не был милитаристом. Но сейчас важно одно: как можно скорее выпроводить отсюда фрицев, дав им пинка в зад. Одни именно этим и занимаются; другие совсем к этому не стремятся, а есть… а есть и такие, которые и рады бы, но ждут, чтобы все обошлось без их участия.

При последних словах он немного замялся и замолчал. Никто ничего не сказал, тогда он допил водку, положил на стол свои большие руки и нагнулся к Жюльену. Казалось, он сам все решил за него.

— Ладно, — сказал он. — Я знаю, что случилось с тобой, когда ты однажды уже хотел уйти в маки. Невеселая это история, и возвращаться к ней не стоит. Я не собираюсь влиять на тебя. Подумай сам. Когда примешь какое-либо решение, приходи ко мне.

Он крепче оперся о стол, наклонился вперед и медленно встал.

Надев пальто, которое мать принесла из столовой, Вентренье как будто спохватился и сказал:

— Покажи-ка, что у тебя за удостоверение личности.

Жюльен пошел наверх к себе в комнату. Не успел он выйти, как мать сказала:

— Понимаете, господин Вентренье, маки, мне кажется, это все-таки страшно.