Теперь все трое собрались на кухне. Мать зажгла висячую лампу, и тогда стало похоже, что это не утро, а ночное бдение.

Около двери стояли два чемодана. К ручке того, что поменьше, была привязана свернутая в трубку газетная бумага, надо полагать с рисунками. Пальто Жюльена висело на перилах лестницы. Отец оглядел все. Потом поглядел на сына, который медленно ел хлеб, макая его в чашку с ячменным кофе, куда мать натерла кусочек шоколада. В кухне стоял запах шоколада.

Отец выпил чашку суррогатного кофе, затем вынул жестянку с табаком и медленно свернул сигаретку.

— Слишком рано ты закурил, — заметила мать.

— Ни одной лишней я не выкурю, — возразил отец. — Ты же знаешь, в жестянке у меня только дневная порция.

Они замолчали. Жюльен не поднимал головы.

— На вокзал ему лучше пройти бульваром, — сказал отец. — Это дальше, но там меньше рискуешь встретить знакомых.

— В этот-то час… — сказал Жюльен.

— Отец прав, предосторожность никогда не мешает.

— Хорошо. Пойду той дорогой, какой вы хотите.

Была в нем некая грусть. Покорность судьбе, казалось нависшая над всем домом. Отцу хотелось хоть немного подбодрить сына, но он не знал, что сказать.

Мать несколько раз повторила:

— Милый ты мой сын… Милый ты мой сын…

Она просила его соблюдать осторожность и быть благоразумным. Жюльен отвечал:

— Да, да. Не беспокойся обо мне.

И эти немногие слова прерывались бесконечными минутами молчания.

Когда настало время уходить, отец спросил:

— Деньги-то у тебя хоть есть?

— Да, все, что надо, у меня есть.

Отец, конечно, знал, что мать не отпустит Жюльена с пустым карманом, но это было все, что он нашел сказать. Обнимая сына, наклонившегося к нему, он только прибавил:

— Не оставляй нас слишком долго без вестей. И постарайся не делать глупостей.

И все. Жюльен взял чемоданы и вышел вслед за матерью, которой хотелось проводить его до калитки.

Оставшись один, отец взял раковину, которая служила ему пепельницей, высыпал золу в плиту и положил в жестянку с табаком оставленный Жюльеном окурок. Затем открыл ставни и потушил лампу. Было еще темно, но отсветы огня, плясавшего в плите, играли на линолеуме. Отец сел на свое обычное место, поставил ноги на дверцу топки и стал смотреть на огонь.

Жюльен уехал. Уехал в большой город. Старики остались одни. Всюду была война. Ее не было видно, но ее присутствие чувствовалось даже в этой темноте, которая словно прилипла к земле. Отец пытался представить себе неосвещенные улицы, вокзал с редкими затемненными синими лампочками, но картины, которые возникали перед ним, были картинами той войны, пережитой им в пору, когда он был еще во цвете лет.

Теперь он старик, которого оставляют силы. Никогда еще он не чувствовал этого так ясно, как в это утро, в эту темь, которую, как ему казалось, не сможет рассеять встающая на горизонте заря.

Вернувшись, мать только и сказала:

— Вот как, ты уже погасил лампу?

— Да какие у нас дела.

— Правда… теперь…

И это слово повисло в воздухе, застыло в не желавшем двигаться времени.

Мать села на свое место между плитой и столом. Они не видели друг друга. Отец знал, что она, как и он, смотрит на огонь в топке. Вероятно, она тоже мысленно следует за сыном.

Текли минуты, счесть их он не мог. Может быть, прошло полчаса, потом мать прошептала:

— Все, поезд ушел.

— Ты слышала?

— Да.

Отец не уловил никакого шума.

— Времени у него было больше чем достаточно.