Все Агости были практически неграмотные. Всякий раз, когда им надо было отправить письмо в земельное ведомство или банк, они приходили к матери и просили ее написать его для них. Поэтому Сюзанне их дела были известны не хуже чем свои собственные. Она знала, что держатся они главным образом благодаря контрабанде перно и опиума, которой занимался Жан Агости при посредничестве папаши Барта. Контрабанда давала ему возможность не только поддерживать мать деньгами, но и оплачивать комнату возле рамского буфета. Обычно в эту комнату он и приводил женщин. Но ее он почему-то решил привести сюда, на ананасовую плантацию, видно, на то у него были свои причины.

На дороге возле леса было пустынно, как всегда во время послеобеденного отдыха. Вдалеке, около рисовых полей, дети, распевая песни, стерегли буйволов.

— Это меня ты ждала у моста, — сказал Агости. — Хорошо, что я оказался там. Я знал, что Жозеф уехал, и часто думал о тебе: что ты поделываешь? Даже если бы твоя мать не прислала за мной, я бы все равно пришел к тебе.

— Но я-то совсем о тебе не думала.

Он рассмеялся глуховатым смехом, как иногда смеялся Жозеф.

— Думала ты об этом или нет, ты все равно ждала меня. Я здесь единственный мужчина.

Сюзанна улыбнулась. Похоже, он знал, куда ведет ее и что с ней надо делать. Он казался таким уверенным в себе, что ей вдруг стало очень спокойно: правильно она делает, что идет за ним, сейчас она была в этом еще тверже уверена, чем в тот день, год назад, когда он поцеловал ее. И то, что он говорил, было правдой: он из тех мужчин, которые не могут свыкнуться с мыслью, что где-то на равнине одинокая девушка поджидает машины охотников. Даже если бы мать не попросила его прийти, он все равно рано или поздно появился бы на своем «рено».

— Пойдем в лес, — сказал Агости.

Мать Агости, должно быть, спала, иначе она давно бы уже подала голос. А Агости-отец, должно быть, курил свой опиум в тени бунгало. Они свернули с ананасового поля и вошли в лес. После поля лес повеял на них прохладой, словно они погрузились в воду. Жак Агости остановился на продолговатой полянке, похожей на впадину из темной зелени и окруженную высоким густым лесом. Сюзанна села под одним из деревьев и сняла шляпу. Конечно, здесь себя чувствуешь в большей безопасности, чем в четырех стенах, но если он привел ее сюда только поэтому, то он зря трудился; Жозеф уехал, а мать была согласна. Она отпустила ее даже с большей легкостью, чем раньше отпускала Жозефа к женщинам в Рам. И конечно же, Сюзанна предпочла бы комнату Жана Агости в Раме. Они бы закрыли ставни, правда, сквозь щели все равно бы проникали солнечные лучики, и все-таки это напоминало бы ей темноту кинозала.

Агости опустился рядом с ней. И стал гладить ее ноги. Они были голые и белые от пыли, как и его собственные.

— Почему ты всегда ходишь босая? Ты, наверно, устала.

Она улыбнулась, несколько принужденно:

— Ничего страшного, ты же меня не неволил.

— Это правда. Ты что, пошла бы с кем угодно?

— Думаю, что да.

Он перестал смеяться:

— До чего же можно дойти!

Да, все они побывали в его объятиях, кроме нее. Вот и еще одна победа — лицо его выражало полное блаженство. Медленно, пуговица за пуговицей, он начал расстегивать ее кофточку.

— Но я не могу подарить тебе брильянт, — сказал он, ласково улыбаясь.

— И все же я здесь как раз благодаря брильянту.

— Я продал его папаше Барту. За одиннадцать тысяч, на тысячу больше, чем она просила, — годится?

— Конечно.

— Я принес деньги, они в кармане.