Уничтожение поедателей основано на предпосылке, что в умственном отношении они на уровне устрицы или в лучшем случае овцы. Наша совесть чиста – яд действует безболезненно и быстро, поедатели, умирая, разлагаются, избавляя нас от уничтожения множества трупов. Но если они молятся…

Остальным пока ничего не скажу. Нужно побольше данных, четких, объективных. Киносъемка, звукозапись, выкладки. Тогда поглядим. В конце концов нашему роду кое-что известно о геноциде, мы подвергались ему всего несколько веков назад. Вряд ли мне удастся остановить то, что происходит здесь. Но в самом крайнем случае я мог бы выйти из этой операции.

Вернуться на Землю и возбудить общественное негодование.

Надеюсь, мне это показалось.

Вовсе не показалось. Они образуют круг; глядят на солнце; ржут и молятся. Кажется, эти большие круглые глаза смотрят на меня обвиняюще.

Наше прирученное стадо знает, что происходит здесь: мы спустились со звезд для уничтожения их вида, только они и будут оставлены. Дать отпор или хотя бы выразить недовольство они не могут, но они знают. И ненавидят нас.

Черт возьми, мы убили уже два миллиона поедателей, и, образно выражаясь, я весь запятнан кровью, но что я сделаю? Что я могу сделать?

Нужно действовать очень осторожно, иначе меня усыпят и обработают память.

Нельзя показаться маньяком, хитрецом, агитатором.

Я не могу встать и разоблачить! Нужно найти союзников. Первый – Хэрндон. Несомненно, он знает истину; он навел меня на эту мысль в тот день, когда мы рассеивали гранулы. А я решил, что он по своему обыкновению просто злобствует.

Вечером поговорю с ним.

– Я думал о твоем предположении, – говорит Том. – Насчет поедателей.

Очевидно, наши психологические исследования были недостаточно глубокими. И если поедатели действительно разумны…

Хэрндон, рослый, густобородый, скуластый брюнет, хлопает глазами.

– Том, кто говорит, что они разумны?

– Ты. Сам же сказал на том берегу Разветвленной реки…

– Это было всего лишь предположение, никак не обоснованное. Чтобы завязать разговор.

– Я думаю, не только. Ты всерьез верил в это.

Хэрндон настораживается.

– Том, не знаю, что ты хочешь затеять, но лучше не затевай. Поверь я хоть на секунду, что мы уничтожаем разумных существ, тут же со всех ног помчался бы на обработку памяти.

– Тогда зачем же спрашивал об этом?

– Просто так.

– Развлекался, вызывая в другом чувство вины? Гад ты, Хэрндон. Это я всерьез.

– Послушай, Том, я не знал, что тебя так заденет необоснованное предположение… – Хэрндон трясет головой. – Поедатели не могут быть разумными существами. Это очевидно. Иначе бы нам не поручили ликвидировать их.

– Наверно, – соглашается Том Две-Ленты.

– Нет, я не знаю, что у Тома на уме, – говорит Эллен. – Но твердо уверена, что ему нужен отдых. После восстановления личности прошло всего полтора года, а у него был тяжелый срыв.

Майклсон разглядывает какой-то документ.

– Он трижды подряд отказывался рассеивать гранулы. Утверждает, что не может отрывать время от своих исследований. Черт, мы в состоянии подменить его, но меня беспокоит мысль, что он чурается этой работы.

– А что за исследования он проводит? – интересуется Николс.

– Только не биологические, – говорит Джулия. – Он все время торчит в загоне, но я не замечала, чтобы он делал какие-то анализы. Просто наблюдает за поедателями.

– И разговаривает с ними, – добавляет Чанг.