- Я - чилиец, - ответил он. - У нас почти все метисы. И я ведь вовсе не осуждаю конквистадоров - о нет! Люди есть люди. И власть инков тоже была тяжелым ярмом. Мои предки с материнской стороны - арауканы - были свободолюбивы. Они были простые люди, охотники и рыболовы, они не хотели строить дворцов и храмов, не ценили золота. И они не пустили к себе ни инков, ни испанцев. Они долго боролись за то, чтоб жить так, как они хотят. Но и эта борьба кончилась так, как должна была кончиться: победил сильнейший!

- А сейчас арауканы существуют? - спросил я.

- Они живут в лесах за рекой Био-Био, - угрюмо ответил Мендоса. - Стоило ли столько сражаться, чтобы человечество в конце концов даже не знало, существует ли такой народ! Педро де Вальдивия пришел к ним с огнем и мечом. Они победили дикари победили опытного воина! - а слава досталась ему, побежденному захватчику!. Его именем назвали город на побережье, его статуя стоит в Сант-Яго... А наши арауканы, кто о них анает? Нет, нет, Алехандро, открытие новых миров тоже не принесет счастья людям!

- Не везде же обстоят дела так, как в Чили... - начал я.

- О, я был, не только в Чили! - перебил меня Мендоса. - Я знаю мир, я старше вас, Алехандро. Я понимаю - вы опять говорите о своей стране... Но в мире столько людей - и не все они согласятся жить в стране, устроенной так, как ваша...

Мендоса спорил, что и говорить, здорово! Но я, хоть и начал спор с такого шаткого аргумента (особенно неубедительного для Мендосы с его взглядами на жизнь), все же не хотел признать себя побежденным и долго пытался втолковать ему, как устроен мир и каковы его перспективы. Мендоса только скептически качал головой и заверял, что всякий человек хочет жить по-своему, что одного счастья для всех не придумаешь.

В доказательство того, что люди по-разному понимают счастье, он тут же привел пример.

- Вот в Сант-Яго один человек захотел изобразить на своем теле историю приключений Робинзона Крузо - это есть такой роман, вы, наверно, читали. Он сделал на теле 700 картин и для этого вытерпел 22 миллиона булавочных уколов! 22 миллиона, Алехандро, вы только подумайте!

Пример мне показался совершенно несуразным, и я спросил:

- Что же, это, по-вашему, и есть счастье?

- По-моему, нет, - резонно возразил Мендоса, - а вот он счастлив! Я с ним говорил: он так гордится тем, что сделал!

Затем Мендоса сказал, что он не хотел бы жить в такой стране, которую я описываю ("Хоть там, вероятно, и очень хорошо!" - вежливо прибавил он), ибо для него свобода - выше всего.

- А здесь вы свободны? - уже со злостью спросил я.

Мендоса неожиданно заявил:

- Здесь я могу добиваться свободы и счастья, потому что здесь много несчастных, а если в вашей стране все счастливы, то мне было бы стыдно чего-то добиваться. А это же еще хуже!

Мак-Кинли, в эту минуту подошедший к нам, захохотал. Я в первый раз слышал, чтоб он громко смеялся.

- Вы его не убедите! - сказал он. Когда он отошел от нас, Мендоса быстро спросил:

- Алехандро, как вы думаете, - это хороший человек?

- Он ведь тоже вместе со всеми вытаскивал вас из пропасти, - оказал я, чтоб уклониться от ответа.

- О, это не то! Вместе со всеми - да; ведь иначе ему было бы стыдно. Один - не думаю. Нет, нет, он не спустился бы в пропасть, как сеньорита Мария!

Мне совсем не хотелось обсуждать достоинства Мак-Кинли, и я сказал:

- Ну, я слишком мало знаю, Мак-Кинли, чтобы спорить с вами... А вы, Луис, хороший человек? - шутливо спросил я.

Мендоса произнес свое: "Quien sabe?" и серьезно задумался.

- Я не очень плохой человек, - словно оправдываясь, сказал он после паузы. - Это жизнь меня делает плохим.

Я хотел сказать, что это очень удобная теория, но промолчал.

Мы спускались все ниже, и местность становилась приветливой и красивой. Это была уже tierra templada - полоса умеренного климата. Тут бродили стада быков и овец, росли деревья, трава, цветы.