— А посмотри-ка сюда, вот это, наверное, самый редкостный из моих товаров…

Он достал из мешка что-то угольно-черное, имеющее форму полумесяца и острое, как лезвие серпа, длиной вдвое больше пальца Халли.

— Вот, Лейв, мой мальчик, перед тобой не что иное, как троввский коготь, который нашли на пожарище Дома Торда после того, как его сожгли Кетильссоны. Думаю, это тот самый, что Торд принес домой застрявшим в бедре. Насколько я знаю, это единственный троввский коготь во всей долине. Чтобы добыть другой такой, тебе пришлось бы выйти за курганы и вежливо попросить троввов! — Он сипло рассмеялся. — Ну, как тебе это, а?

— А по-моему, это дерево, вычерненное краской, — заметил Халли. — Очень похоже на то, что этот коготь не далее как месяц назад вырезал какой-нибудь простофиля, который сменял его на хлеб.

Бьерн-купец не без труда скрыл раздосадованную мину.

— Ну да, ты же из верхней долины, там в таких вещах не разбираются!

Он немного помолчал.

— Чего мне не хватает, — сказал он наконец, угрюмо глядя на темные сосны, — так это вещиц, изготовленных из редких металлов. Из серебра, скажем. Таких сокровищ не делали со времен героев, и до наших времен дошли не многие. По правде говоря, я бы щедро заплатил за такую вещь!

Халли жарил на прутике кусок сыра, поворачивая его, чтобы сыр не капал в костер. Он, по-видимому, был всецело поглощен этим занятием и ничего не ответил.

Бьерн заговорил негромко, словно сам с собой:

— Мне говорили, что в сокровищнице Эгилева Дома есть серебряный кубок, а еще я слышал, что в Доме Свейна в шкатулке хранится серебряный пояс. Может, есть и другие сокровища, но я о них не знаю. Но вряд ли что-то из них попадет ко мне в руки. Хозяева их продать не согласятся, а вору трудно будет сбыть их с рук. Трудно и опасно: ведь пока таскаешь с собой подобную вещицу, над головой все время будет маячить тень виселицы! Только такой человек, как я, у которого в каждом Доме есть знакомые и связи, сумеет успешно ею распорядиться. Ну а уж я бы хорошо заплатил за нее, полновесной золотой монетой!

Его черные глазки сверкали в свете костра.

— Что ты на это скажешь, а, Лейв?

Халли вытянул прутик из огня и целиком сунул расплавленный сыр себе в рот. И принялся задумчиво жевать. Бьерн не сводил с него глаз. Несколько раз мальчик вроде бы собирался что-то сказать, но тут же снова начинал жевать. Бьерн нетерпеливо ерзал. Наконец Халли вытер губы рукавом, рыгнул и заговорил:

— Мне, как человеку стороннему, было очень интересно послушать про твои дела. Можешь быть уверен: если я встречу человека с серебряной вещицей, то посоветую ему обратиться к тебе. Ну а сейчас, пожалуй, пойду спать: я слишком много выпил и голова у меня отяжелела.

Он встал, обошел вокруг костра и отправился туда, где приметил удобный бугорок; улегся, накрылся плащом и, кряхтя и вздыхая, принялся устраиваться на покой.

Бьерн-купец остался сидеть, глядя в огонь. Он долго сидел неподвижно, и отблески пламени играли на его массивном, невыразительном лице. Наконец он осушил свою чарку и снова застыл в задумчивости, пока костер не прогорел и над поляной посреди ущелья не сомкнулись ночные тени. Неподалеку тощая лошадь щипала траву; над головой, сквозь невидимые ветви, сияли холодные звезды.

Пламя почти потухло. Халли лежал тихо. Бьерн сидел темной сгорбленной тенью.

Далеко внизу, в своем русле из нагроможденных камней, бормотала река. Где-то в лесу, лепящемся к утесам, послышался крик совы. Треснула и упала в костер прогоревшая ветка. А Бьерн все сидел. И вот на поляне послышалось сопение Халли, ровное, медленное дыхание крепко спящего человека.

Плечи Бьерна, еле видимые на фоне догорающего костра, поднялись и снова опустились, как будто владевшее им напряжение оставило его.