Скорбь опускалась на страну.

В маленький городок, ставший теперь центром дум, тревог и надежд, отовсюду неслись выражения горя, советы, предложения. Газеты ловили каждый слух, их корреспонденты осаждали Цейтлина и Андрея Ивановича, настойчиво, но тщетно добиваясь ответа на вопрос, волновавший миллионы: что думает предпринять штаб?

На четвёртые сутки общее напряжение достигло предела. Штаб заседал непрерывно, выслушивая экспертов, обсуждая способы оказания помощи снаряду. Но ни одного конкретного предложения не поступало — ничего нельзя было придумать.

Цейтлин молча ходил по обширной комнате, грузный, казалось, ещё более отяжелевший под бременем горя, от бессонных ночей, от невыносимого сознания беспомощности.

Наконец он остановился возле кресла председателя. Придерживая рукой щёку, задыхаясь, он хриплым голосом произнёс:

— Мы, очевидно, ничего не придумаем… Мы бессильны оказать быструю помощь. Но, быстрее или медленнее, мы должны во что бы то ни стало… во что бы то ни стало добраться до них… хотя бы мы нашли там трупы…

Последнее слово он произнёс шёпотом, неповинующимися губами.

— Хотя бы трупы… — повторил он.

— Что же вы предлагаете, Илья Борисович? — тихо спросил председатель среди общего подавленного молчания.

— Я предлагаю… — сказал Цейтлин и запнулся. Через мгновение с отчаянием в голосе он крикнул: — Это безумие! Это чистое безумие! Но ведь ничего другого нет! Ничего другого!.. И мы не можем сидеть сложа руки!

— Говорите, Илья Борисович, — мягко сказал председатель. — Что вы предлагаете?

— Я предлагаю… рыть шахту к снаряду… — И торопливо, точно оправдываясь, он продолжал: — Я понимаю… Восемьсот шестьдесят четыре метра!.. Через сколько времени мы доберёмся до них? В лучшем случае, при самом большом напряжении — через два месяца. Но мы не можем оставаться в бездействии. Мы должны что-нибудь делать. Нельзя терять ни одного дня! Может быть, именно этот потерянный день будет роковым для них. Кто знает? Может быть, они живы и ждут нас. Поймите: ждут нас!

Все молчали. Каждый из присутствовавших знал, что скрывается за предложением Цейтлина. Это было отчаяние безвыходности, похороны четырёх человек — гордости страны, воплощения её юности, дерзания, воли к победе. И в то же время шевелилась слабая, едва мерцающая надежда: а может быть… может быть, действительно, они живы и продержатся эти два месяца.

— Но, может быть, они в это время самостоятельно идут к поверхности? — неуверенно спросил один из членов штаба.

— И прекрасно! — горячо ответил Цейтлин. — Это будет лучше всего! Мы должны делать то, что нам подсказывает долг. Не о деньгах же, которые могут оказаться затраченными напрасно, должны мы теперь беспокоиться!

Предложение Цейтлина было принято, хотя никто не обольщал себя надеждами. Но с этим решением кончилась мучительная бездеятельность, энергия получила выход. Как всегда, работа создавала надежду: труд не может быть бесцельным.

Как будто свежий ветер пахнул в раскалённую пустыню. Всё всколыхнулось, затрепетало на оцепеневших улицах Краснограда, во всей громадной стране.

26 июля, на пятые сутки после катастрофы, работа была уже в полном разгаре. На площади Ленина, где раньше стояла веха, появилась высокая вышка, три огромных экскаватора с восьмитонными ковшами, ленточные транспортёры, паровозы и вагоны на проложенных рельсах. Площадь превратилась в огромный цех, раскинувшийся под открытым небом.

Шум моторов, грохот ударов, лязг и скрежет металла, крики людей наполнили улицы, дворы и дома тихого агрогородка, создавая атмосферу напряжённого, яростного труда.