— Нина… Нас ожидают тяжёлые испытания…

Малевская кивнула головой. У неё дрогнули губы.

Острой, щемящей болью сжалось сердце Мареева.

— Мы их вместе перенесём, Никита…

Мареев слегка пожал Малевской плечо и направился к люку.

В шаровой каюте Брусков стоял на стуле и внимательно глядел в аппарат.

— Можешь не продолжать, Мишук! — сказал Мареев. — Винт сломан на втором витке.

Брусков повернул голову и молча посмотрел на него. Потом, всё так же молча, сошёл со стула и поставил аппарат на стол.

— Та-а-ак! — протянул он. — Начинается последний акт?

Он нервно потёр руки, постоял и направился к люку в нижнюю камеру.

— Не торопись с заключениями, — сказал ему вслед Мареев, подходя к микрофону.

Голова Брускова скрылась в люке.

— Алло! — позвал Мареев, переключив радиоприёмник.

— Я здесь, Никита! — тотчас же ответил голос Цейтлина. — Как дела?

— Дела, Илюша, неважные. Колонны работают прекрасно, но обнаружилась новая неприятность: архимедов винт сломан на втором витке, нижняя часть отделилась совсем…

Из громкоговорителя послышались хриплые, нечленораздельные звуки.

— Что ты говоришь, Илья? — спросил Мареев. — Я не понял.

— Сейчас… Никита… — задыхаясь, говорил Цейтлин. — Сейчас… кашель… сейчас… Ну вот, прошло…

Он помолчал минуту и заговорил ясно, твёрдо и чётко:

— На сколько вы можете растянуть свой запас кислорода?

— Максимум на семь—восемь суток.

— Так вот, слушай, Никита. Уже пятые сутки мы роем к вам шахту.

— Шахту?!

— Да, шахту!

— Илюша, ведь это абсурд!

— В других случаях я тоже так подумал бы. Но здесь дело идёт о вас… о вашей жизни… Ты можешь предложить что-нибудь другое?

Ответа не последовало, и Цейтлин продолжал:

— Проходка идёт теперь по пятнадцати—шестнадцати метров в сутки. Уже пройдено девяносто шесть метров. Я обещаю тебе, что через двадцать пять—двадцать шесть суток мы доберёмся до вас. Хотя бы мне пришлось лопнуть!.. Я прошу тебя, Никитушка… умоляю… дотяни! Растяни! Думай, придумывай, изворачивайся… Может быть, там у вас какие-нибудь резервы: вода, химические материалы… Ниночка! Я особенно тебя прошу… Ты же химичка… Ты же умница…

И все в шаровой каюте, лишившейся телевизора, ярко представили себе, как Цейтлин стоит перед микрофоном и упрашивает их: увидели всю его несуразную фигуру и прикрытые стёклами огромных очков маленькие умные глаза, полные мольбы, любви и смертельной тревоги.

У Малевской начали краснеть веки. Ей хотелось и плакать и смеяться.

— Илюша!.. Голубчик!.. Надо ли об этом говорить?.. Мы, конечно, сделаем всё, что только возможно…

— Нет, нет, Ниночка! Не только то, что возможно, а больше, чем возможно… Ты понимаешь, мне важно, чтобы у вас руки не опустились, иначе… иначе вы и меня и всех тут просто подведёте!

— Об этом не беспокойся, Илья, — твёрдым голосом сказал Мареев. — Мы будем бороться до последнего вздоха.

— А я беру обязательство: сверх последнего вздоха сделать ещё три лишних и вызываю Никиту на соревнование, — не мог удержаться, чтобы не побалагурить, Брусков.

— Ну, вот и отлично! Вот и отлично! — радовался Цейтлин, придерживая рукой подрагивающую щёку. — Вы теперь идите и устраивайте своё кислородное хозяйство, а я побегу, дел масса.