Гарантом того, что после возврата лопатника все будет так, как он сказал, служило лишь честное слово генерала, но выбора у нас не было, точнее, выбор всегда есть, но второй вариант нас не устраивал.

Одним из самых важных пунктов нашего договора с министром было то, что он не требовал возврата денег, его интересовали только бумаги, которые там находились. Наше пребывание на этом незабываемом приеме у министра было недолгим, ибо уже через пару часов, после того как нас доставили в его кабинет из камер КПЗ, мы сидели на одной воровской хазе и кубатурили над всем происшедшим.

Решение не заставило себя долго ждать. Для пущей убедительности мы решили подождать до завтра, а затем один из нас, вытянув жребий, должен идти в логово к ментам с гомоном, двое других — ждать его в подъезде дома напротив здания МВД. В соответствии с тем, как станут развиваться события, мы и решили определить наши дальнейшие действия.

На следующий день мы прибыли к обеду на место и расположились в подъезде дома напротив МВД. Стали тянуть жребий, и он выпал на Заику.

На всякий случай попрощавшись, мы с Лимпусом проводили его и стали ждать. Нетрудно догадаться, что время для нас тянулось тогда мучительно медленно, но не прошло и получаса, как кореш наш был с нами рядом, нам же показалось, что прошла целая вечность.

Генерал сдержал свое честное слово, и еще долго нас никто не трогал: ловить, конечно, ловили, хоть и не с поличным, но всегда отпускали, никогда не применяя при поимке допросы с пристрастием. Не знаю, то ли у мусоров была какая-нибудь инструкция на этот счет, то ли еще что, но мне все же кажется, что основную роль здесь сыграла связка «министр — воры». Но не особенно долго мы, а точнее я, пользовались подобными привилегиями.

Как-то в детстве бабушка рассказывала мне, что дед мой имел причуду, приезжая к ней на свидание, садиться в фаэтон, за ним следовало 11 пустых экипажей и лишь в 12-м лежала его трость и шляпа. Но дед мой мог позволять себе и более изобретательные причуды, владея целой улицей мастерских, изготовлявших на одной стороне фаэтоны, а на другой — зеркала.

Что же касалось его внука, то есть меня, то 70 лет спустя я не имел ничего, кроме ловких рук и немалого воровского опыта.

И вот однажды, познакомившись с одной очаровательной дамой, я обнаглел до такой степени, что приехал к ней на свидание в 12 машинах такси. Думаю, читателю нетрудно догадаться, что в первом я ехал сам, следом шли пустые машины, а в последнем лежала новая, купленная только что в магазине трость и моя фуражка-бакинка. Но и это еще куда бы ни шло, если бы тот вояж я не проделал вокруг маленького бульварчика прямо напротив здания МВД Дагестана.

Деньги на эту дерзкую затею я, конечно, украл с корешами, но каждый использовал их так, как считал нужным.

Разве могли менты после этого случая оставить меня в покое? Коммунистическое законодательство шутить не любило. Быть жестоким считалось в порядке вещей. Беспощадность была исконным свойством судей, а жестокосердие их второй, если не первой натурой. Под словом «судьи» я подразумеваю всю систему правоохранительных органов.

Меня искали целую неделю, а поймав, дали оторваться так, что я почти целый месяц не выходил из дому. Если бы не это обстоятельство, меня бы, безусловно, посадили в тюрьму, это уж точно.

Узнав об этом, я понял, что теперь рано или поздно тюрьмы мне все равно не избежать, и решил отправиться на гастроли. Что произошло, то произошло, решил я, и никогда не сожалел о случившемся.