— Ага, Дивей! Вот славно! Вы пришли, — сказал государь чуть громче обычного. — Я хотел спросить, — он придержал Лизавету за плечо, — скажите, Дивей, в чем вы чувствуете себя виноватым?

Порою заносчивый, часто высокомерный, Дивей, однако, не отличался храбростью. Он терялся при всякой неясности, когда нельзя было искать опоры в заранее установленном, общепринятом способе поведения. Конечно, он не дрогнул бы принять вызов — потому что хорошо знал, чего ожидает общество от принародно оскорбленного человека благородных кровей. Но теперь, в положении полнейшей неясности, молчал, переходя в мыслях от опасной и ненужной искренности к глупому запирательству.

— Зачем это нужно? — воскликнула Лжезолотинка, нарочито себя взвинчивая, и сверкнула глазами в сторону Юлия с прижавшейся к нему Лизаветой. — Недавно я слышала другие речи! Что старое ворошить? Не понимаю! Дивей, я готова перед вами извиниться.

Окольничий приложил руку к груди, полагая вопрос исчерпанным. Голос Юлия неприятно его поразил:

— И тем не менее, Дивей.

Растревоженная Лизавета в руках у Юлия глядела горящим взором, будто чего-то ожидая. Ждал государь. Золотинка сдерживала взволнованное дыхание. Дивей знал за собой несколько вин, но никак не мог сообразить, какая из них тяжелее, чтобы тут-то как раз и запираться. Заказное убийство в харчевне представлялось ему, во всяком случае, делом более определенным и очевидным — потому-то тут и следовало молчать. К тому же Дивей внезапно вспомнил, что связал себя обещанием хранить тайну.

— Да, государь, я виноват! — объявил он не без торжественности. — Вина моя тем ужаснее, что не имею сил раскаяться! — Взгляд на Золотинку показал Дивею, что лучше было бы закруглить красоты красноречия, пока не запутался, но он уж не мог остановиться — он сочинял на ходу. — Грешен я в том, государь, что безмерная моя любовь и обожание к великой государыне Золотинке переходят установленные и предписанные придворным обиходом пределы. В сердце своем… пылая возвышенной страстью… к своей повелительнице и государыне, страстью, которую разделяет при дворе всякий, у кого есть сердце… да что там сердце — всякий, у кого есть глаза, пылая страстью, я… я не находил в себе сил ни вырвать из груди сердце, ни выколоть себе глаза.

Сказал и одним только взглядом, коротеньким вопросительным взглядом позволил себе обратиться к Золотинке за одобрением. Она же не отвечала даже беглой, тенью на губах улыбкой, она как будто не признавала между собой и Дивеем ничего общего. Зато, задохнувшись слабым стоном, обомлела Лизавета, безвольно привалилась к Юлию, который вынужден был ее поддерживать.

— Виноват, государь… — окончательно сбился Дивей, закончив неопределенной, может статься, даже вопросительной интонацией: виноват? государь?

— Ничего, ничего, Дивей, — произнес Юлий, крепко стиснув девушку, которая прижималась к нему, казалось, более страстно, чем почтительно. — Я слушаю вас с величайшим любопытством. Продолжайте.

Дивей решился еще раз переспросить взглядом Золотинку, и стало ему тут совсем нехорошо — распрямившись, государыня отгородилась от него темным, клокочущим презрением.

В поисках выхода обернулся он тут на дверь — дверь и в самом деле приотворилась. Под действием взгляда Дивея, не иначе… Потому что возникший в проеме долговязый чин лишился последних сил, и трудно было заподозрить, что он причастен к такому чрезвычайному действию, как вмешательство в разговор царственных супругов.

— Государь! — объявил долговязый чин слабым голосом. — Тот человек, что был мертв, ожил и теперь отрицает, что он Поплева.