— Но! — вскрикнула она, хлестнув едулопа на морде. — Полным махом! К Рукосилу!

Никакие иные указания не требовались — едулоп чуял хозяина через леса, бездорожья и сразу взял направление. Так что дородная, пышущая здоровьем, но не всегда поворотливая Торчила поневоле должна была выказать качества отважной наездницы. Тяжелый бег нагруженного едулопа не многим уступал конской рыси, и Торчила едва успевала покрикивать:

— Левей забирай, поганец! Куда прешь?! Куда, мерзавец! Гляди!.. Ах ты… образина! Трясешь!.. О-о! Мать моя ро́дная!

Обилие крепких выражений не особенно упрощало дело, Торчила только ахала, пригибаясь под толстым суком дерева, который внезапно выскакивал «в самую харю-то!», по собственному определению Торчилы. Она покрякивала и временами как бы завывала — скорее от телесных тягот, чем от восторга быстрой езды.

Удобства и вправду едулоп представлял весьма посредственные. Заученной хваткой он придерживал всадницу за щиколотки, чтоб не свалилась при тяжелых подскоках через рытвины и колоды, и это заменяло худо-бедно стремена. А за неимением узды Торчила принуждена была накрутить на руку жесткие космы едулопа, что позволяло поворачивать тварь, обращая ее взор на заслуживающие внимание препятствия, да и самой не слишком болтаться на скаку.

Скоро ведьма перестала понимать, где они очутились. Она совсем не знала окрестные леса и пустоши, болотистые луговины и мрачные, едва заросшие гари. Тут уж ничего не оставалось, как довериться мерзавцу. И все же она встревожилась, когда тот вывернул на дорогу — отчетливую, натоптанную тропу, со следами тележных колес и копыт.

«Что за притча?» — недоумевала ведьма, озираясь и даже приподнимаясь на плечах едулопа сколько получалось при ее грузных статях и невозможной тряске. Хозяин строго-настрого заказывал держаться подальше от жилья и дорог. Встревоженная совесть подсказывала Торчиле, что, утешаясь ходкой ездой по мягкому песчаному ложу, она роскошествует за счет хозяевой безопасности. А что себе думал едулоп и вовсе нельзя было постигнуть. Торчила же медлила поворотить, тянула, оправдываясь тем, что должна была прежде понять, прет ли мерзкая образина напрямик или в обход. И если все-таки напрямик, то нужно ли в обход? А если в обход, то какая в этом надобность, и не лучше ли тогда напрямик?

Прошла немалая доля часа, когда измученная сомнениями Торчила увидела в открывшемся за кустами редколесье людей.

То были мальчик и девочка, хотя ведьма и не сразу это сообразила — в торжественном положении на плечах уродины она глядела свысока, все люди представлялись ей маленькими и ничтожными. Так что она не сразу, не в первый же миг уразумела, что растерявшиеся человечки эти не просто малы ростом, но дети восьми-десяти лет. Они были в лаптях, в одинаковых грязно-серых рубашонках, одинаково взлохмаченные, так что девочку можно было угадать только по отсутствию штанишек. Ни лукошка, ничего другого в руках, что могло бы объяснить появление детей в лесу, у них не было. Словно они нарочно стояли, дожидаясь ведьму верхом на едулопе, чтобы умереть на месте от ужаса.

— Постойте вы у меня! — взвизгнула Торчила, ничего еще толком не сообразив, но дети очнулись — обратились в бегство. Не врассыпную, как следовало, а вместе, понеслись, не разбирая дороги.

Торчила рванула едулопа за гриву, выворачивая наперерез, но нагруженная многопудовой ношей верховая тварь бежала не многим быстрее ребят. Дети улепетывали высоким бором, шарахаясь разом туда и сюда, как очумелые, потерявшие остатки соображения зайцы. Сокращая путь, едулоп выигрывал шагов десять, да и не могли малыши без конца бежать — они задыхались. И прянули вбок, вломились в заросли малины, потом в орешник.