— Почему вы все время мигаете? — спросила Тереза.

— Потому что воюю с сорок первого года почти без отпуска.

— И от этого начинают мигать?

Она явно старалась разозлить Ганса, и Гансу захотелось оказаться на месте Бремига. Бремиг уже сидел за другим столиком, смеялся и шутил с полной венецианкой; они целовались, что-то рассказывали друг другу. Уловив взгляд Ганса, он вытянул шею, словно бы говоря: «Дуралей, вечно выбираешь самую трудную дорогу».

— Хорошенькая, правда? — спросила Тереза.

— Божественная, — язвительно ответил Ганс. Тереза снова рассмеялась.

Подошел бармен.

— Бутылку самого дорогого шампанского, — заказал Ганс, — пару бутербродов и букетик цветов. Побыстрее.

— Две бутылки шампанского, — сказала Тереза.

— Три, — сказал Ганс, — и стакан молока для меня.

— Одну бутылку, — сказала Тереза.

Бармен, пожав, как обычно, плечами, удалился.

— Можно, я скажу тебе что-то очень личное? — спросил Ганс.

— Ничего личного сказать мне вы не сможете, — негромко ответила она, — потому что я не личность. Я утеха для тоскующих по дому солдат.

Кто вложил ей в голову такие замысловатые понятия? Она произнесла эти слова так, словно заучила их.

— Сколько тебе лет? — спросил Ганс.

— Двадцать семь.

— Быть того не может.

— Тогда не спрашивайте. Дамы не любят называть свой возраст.

— Тебе девятнадцать.

— Спасибо.

Она приняла застенчивый вид.

Появилось шампанское, и после извлечения пробки из горлышка вырвался лишь легкий, раздражающий вздох.

Жидкость была выдохшейся, сладкой; бутерброды с трудом можно было назвать бутербродами — каждый состоял из двух ломтиков черствого хлеба с вялым листиком салата между ними, букетик оказался поникшим цветком с шипами, который Тереза вернула бармену, поскольку Ганс за него заплатил.

Бремиг затянул старую немецкую народную песню с грубыми словечками, венецианка пыталась ее гармонизировать. Другие офицеры в разных частях зала помогали ей в этом.

Ганс мрачно взирал на эту хорошо знакомую сцену. Тереза обратилась к нему гораздо более мягким голосом, чем раньше:

— Ты не похож на остальных. На сей раз Ганс не ответил.

Тереза без удовольствия допила из бокала вино, взяла Ганса под руку и сказала:

— Пошли?

Ганс был рад покинуть это заведение, но, едва встав, тут же превратился в мишень грубых насмешек со стороны Бремига и остальных, которые объединились и готовы были начать безрадостную оргию.

Ганс помог Терезе надеть поношенную меховую шубку, и они вышли. Ночь была очень светлой, пронизанной затаенным волнением. Небо то и дело озарялось вспышками летних молний, время от времени далекий грохот орудий нарушал неземную тишину в тени собора. Переходя площадь, они слышали звук своих шагов, многократно отражавшийся от мраморного фасада. Какой-то солдат хотел было окликнуть их, но увидев, что это всего-навсего офицер и женщина, снова погрузился в свои унылые мечтания.

Путь их пролегал мимо ряда громадных суровых статуй, застывших в нескончаемой уничижительной критике крохотных существ из плоти и крови, столь беспечно проходящих на уровне холодных пальцев их каменных ног. Ганс не обращал внимания на этих обветренных критиков. Он был слишком охвачен каким-то странным, терзавшим его беспокойством. Тереза тоже не обращала внимания. Она хорошо знала их, они были для нее просто ориентиром.

Они вошли в узкую улочку, оставив статуи за их ночной беседой.