Утром Ганс исполнял свои повседневные обязанности, осматривал оборонительные сооружения, давал указания и так далее. С Бремигом он встретился за обедом и холодно реагировал на стремление выглядеть донельзя довольным прошедшей ночью, которое окрашивало все речи его заместителя.

— А теперь расскажи о себе, — сказал Бремиг, — ты выбрал какую-то странную.

— Выглядит она не особенно, но оказалась великолепной, — солгал Ганс.

Вечером никаких признаков близкого сражения не наблюдалось, поэтому Ганс вышел на улицу.

— Куда ты? — окликнул его Бремиг.

— Решил заглянуть в «Красную птицу».

— Как, опять? Два вечера подряд? Черт возьми, как ты изменился — ведь вчера мне пришлось тащить тебя туда! Хочешь, пойдем вместе?

— Не особенно.

— Ответ не очень дружеский. — Бремиг присоединился к нему. — Знаешь что, давай сегодня обменяемся. Ты возьмешь венецианку, а я твою…

— Нет! — категорически отрезал Ганс.

Бремиг с насмешливым удивлением взглянул на него, и дальше они шли молча.

Когда они вошли в клуб, венецианка поигрывала с усиками какого-то лейтенанта. Лейтенант, несмотря на все удовольствие, покорно поднялся при виде Бремига и стал искать другую партнершу. Ганс подсел к Терезе, казавшейся почему-то раздраженной его появлением.

— Не скажешь мне «добрый вечер»? — спросил Ганс.

— Почему ты оставил деньги?

Ганс засмущался. Сказал, что не собирался оставлять их, так как находился тогда в восторженном состоянии. У него вовсе не было намерения портить такой прекрасный вечер чем-то, могущим быть истолкованным как низменное.

Тереза неприятно рассмеялась.

— Я не думала об атмосфере вечера. Думала, что не дала тебе ничего, заслуживающего платы.

— Ты дала мне больше, чем думаешь.

— Чего доброго еще скажешь, что влюбился в меня. Ганс откашлялся и сказал:

— Возможно.

Тереза изумленно поглядела на него, попыталась рассмеяться снова, но погрузилась в мучительное молчание.

— Я рад, что ты не смеешься, — сказал Ганс, стараясь выглядеть беспечно, потому что Бремиг глядел на него с улыбкой.

— Больше я смеяться не могу, — ответила Тереза.

— Почему?

— Ничего больше не нахожу забавным. А потом я не личность.

Ганс пришел в раздражение.

— Почему ты все время твердишь это?

— У меня есть тому причины. И я знаю все о любви солдат.

Бармен подошел к столу принять заказы.

— Бутылку… — начал было Ганс.

— Нет. Ничего не надо, — сказала Тереза. — Я неважно себя чувствую. Пожалуй, пойду домой.

— Можно, провожу тебя? — спросил Ганс.

— Если хочешь. Запретить тебе не могу.

— Ничего? — зловещим тоном переспросил бармен.

— Ничего, — ответила Тереза, бесстрашно глядя ему в лицо.

— Не хочешь даже цветка?

— Ничего.

Они поднялись и вышли к ярости лишенной шеи дамы, с беспокойством наблюдавшей повторение вчерашней сцены.

— Чудной этот юный Винтершильд, — сказал Бремиг венецианке.

На Piazza del Duomo Гансу с Терезой показалось, что орудийная стрельба стала громче, чем накануне ночью, но возможно, это. была просто игра воображения, возбужденного мыслями о краткости жизни. Когда они достигли узкой улочки, Ганс внезапно изменил направление, и Тереза молча последовала за ним. Вынужденное спокойствие отношения к жизни, которое легко сохранять при тягостных обстоятельствах оккупации, против ее воли начало улетучиваться.