— Qui, qui, — ответил Шерф, которому не терпелось скрыться, пока на улицах пустынно. Было только восемь утра.

Слово «qui» развеселило солдат, они восторженно расхохотались и положили его на джазовую музыку. Шерф с готовностью присоединился к их смеху и вылез из машины, волоча за собой Ганса. Солдаты просили Шерфа не обращаться с ним слишком сурово.

— Черт возьми, — заорал сержант, — живешь только раз, вот что я скажу, и поскольку эта жизнь сущий ад, можно и забыть о случившейся истории.

— Да и что он такого сделал? — выкрикнул один из солдат. — Сверхурочно остался дома с девкой?

Все вновь покатились со смеху, но, завидя вдали патруль военной полиции США, тут же угомонились.

— Приятель, нам надо давать деру, — сказал сержант. Развернул джип так, чтобы привлечь как можно больше внимания, заехал на тротуар, свалив мусорную урну, отъехал задом, скрипя рессорами, на проезжую часть, и помчался прочь под симфонию свистков заподозривших неладное военных полицейских.

— Быстрее, — сказал Шерф, и двое примкнутых друг к другу наручниками людей побежали в боковую улочку. Военные полицейские пустились за ними. Немцы свернули налево, потом направо. Шерф уже жалел, что пустился на хитрость с наручниками, они мешали бежать, не принесли никакой пользы, вызвали шумное сочувствие солдат и вынудили задержаться до появления военной полиции.

Это бегство сломя голову в определенной степени было опасным. Ни один прохожий не счел бы зрелище полицейского, бегущего вместе с примкнутым к нему арестантом, естественным, и каждый перекресток таил возможность неприятного сюрприза.

Пускаться наутек было глупо. Он мог бы вывернуться, притворясь простаком-игальянцем, знающим лишь родной язык, однако патруль вполне мог состоять из американцев итальянского происхождения. Пожалуй, он правильно сделал, что побежал.

Инстинктивно оба немца бросились укрыться в один из странных уличных туалетов, прибавляющих итальянским городам если не красоты, то удобства. Там они спрятались за металлический лист, прижались спинами к центральной стенке, ступни неловко засунули за металлический щиток. И стали ждать, наблюдая сквозь орнаментальный узор из отверстий. Американцы вскоре появились и, с удивлением увидев, что улица безлюдна, перешли на шаг.

Раздражение свое они стали выражать криками друг на друга. Потом один из них, великан в белой каске, пошел к туалету с явным намерением облегчиться. Ганс с Шерфом были неспособны шевельнуться. Они чувствовали себя статуями, в которые беспощадно вдохнули жизнь. Однако американец не вошел в туалет. Счел его скорее символом, чем реальностью, и стал облегчаться снаружи, лицо его находилось футах в двух от их лиц. Его сумбурное мурлыканье песни «День и ночь» делало напряжение для беглецов еще более кошмарным.

Исполнив свой приятный долг, американец постоял, разглядывая эту нелепую пагоду с покровительственным одобрением, изучая каждую архитектурную деталь, однако глаз Шерфа или Ганса, глядящих сквозь отверстия, так и не заметил.

В конце концов он отвернулся и обратился к одному из своих друзей:

— Слушай, Дон, и кто поставил здесь эту… антисанитарную штуку?

Дон отозвался:

— Может, забудем всю эту… историю?

— Конечно, … ее, — ответил первый американец, и они пошли прочь, словно не видели и не слышали ничего особенного.

Оба немца расслабились, тела их одеревенели от неудобных поз.

— Где этот чертов ключ? — прошептал Шерф, роясь в карманах мундира.

Наконец нашел его под дырявой подкладкой и повернул в замке наручников.

— Виа Дженнайо, двадцать два, квартира восемнадцать, — сказал он.

— Что-что?

— Мы сейчас расстанемся. Так безопаснее. Иди по этому адресу.