Я не стал лезть в душу Мазая. На кой это мне? Почти у каждого из нас есть скелет, который мы тщательно храним в шкафу. Ведь не всем, кто родом из спецназа, улыбнулась судьба после окончания службы.

Ко мне Мазай относился со странной смесью уважения и настороженности. Нет, его вовсе не смущал мой статус бизнесмена. Ему на это было наплевать.

Просто Мазай был чересчур проницательным человеком, чтобы безоговорочно поверить в мою легенду. У нас сразу установилось негласное правило: никаких вопросов о прошлой жизни. И мы придерживались его неукоснительно.

– Американцы Ирак хотят бомбить. – Мазай сокрушенно вздохнул. – Много горя будет…

– Брось… – Я поморщился. – Количество горя с течением времени не уменьшается и не увеличивается. Горе -это величина постоянная, константа. Оно лишь кочует из материка на материк, из одной страны в другую.

– Может, ты и прав. Но как-то так получается, что горе большей частью стоит на якоре в наших краях.

– Не путай горе с бедой. А к бедам мы привычные.

– Что беда, что горе – один хрен.

– Не скажи. Горе, это когда безносая ходит по городам и весям с косой. А что касается беды… у нас это состояние сродни хроническому геморрою: неурожай – беда, полные закрома – тоже беда, зерно хранить негде и продать некому; гнилая дождливая осень – беда, по дорогам и танком не проедешь, зима – опять беда, топить нечем; лето – еще какая беда, так как горят торфяники, потому что болота с дурного ума осушили… Этот перечень можно продолжать до бесконечности.

– Ну, ежели так… Может, ты и прав…

– А что касается янки, так ведь палка имеет два конца. Ты библию читал?

– Давно, – коротко ответил Мазай и нахмурился.

Он никак не мог понять, куда я клоню.

– Одним из самых больших грехов считается гордыня, наплевательское отношение ко всем окружающим. А все грехи наказуемы, уж поверь мне. В последнем столетии второго тысячелетия колесо истории значительно ускорило свой бег, и если раньше кары небесной ждали десятилетиями, то теперь этот срок значительно сократился…

Такое начало разговора вошло у нас в привычку. На политике и мировых проблемах мы разминались.

Умные (а еще лучше – заумные) речи действовали на Мазая как допинг. В своих "дебатах" мы иногда доходили даже до космических пришельцев.

– Так говоришь, вскорости все может перевернуться? – с надеждой подвел итог нашей "политбеседы" Мазай.

– Еще как. Притом с большим шумом. Как пели пролетарии: кто был никем, тот станет всем.

– Дожить бы…

– Хочешь тряхнуть стариной? – спросил я с невинным видом.

– Хе-хе-хе… – многозначительно рассмеялся Мазай, и поторопился изменить тему разговора: – В городе заказное убийство.

– Эка невидаль. Это не новость.

– Почему? – удивился Мазай.

– А все потому. В нашем славном городке заказные убийства, если судить по реакции населения, сродни заморозкам на Мальорке – народу уже все до лампочки. Почти каждый месяц кого-нибудь валят. Бывает и пачками.

– Ну, не скажи, – горячо возразил Мазай. – Такого еще не было.

– Неужели замочили мэра? – пришла и моя очередь удивляться.

Наш городской голова был еще тот фрукт.

Он сидел за экономические преступления при всех властях, – от коммунистической до новой демократической – но каждый раз каким-то чудом очень быстро оказывался на свободе, притом по реабилитации.

Его не брали ни хворь, ни пули, ни взрывные устройства конкурентов, ни выстрелы из гранатомета.