– Менты на уши стали, – между тем продолжал Габор. – Вощанские такую пальбу возле школы устроили, будто война началась. Народ с перепугу по щелям полез – словно тараканы.

– Поймали тех, кто стрелял? – упавшим голосом спросил Андрей.

– Как же, их поймаешь… Слиняли. И Февраля унесли на руках. Потом они в больницу его отвезли. Менты нас опрашивали. А хрен им! Так что не волнуйся, мы не сдали тебя.

– Откуда тебе известно, что это я Февраля?..

– Чудак человек! Так ведь я сразу сообразил, зачем этот рыжий глист тебя на улицу потащил. Но извини, брат, помочь тебе не успел. Пока собрал ребят, ты уже постарался без нас. Мы видели почти все, но добежать не успели. А когда эти придурки достали стволы, нам ничего иного не осталось, как зарыться поглубже в сугроб. Сам понимаешь, очко не железное…

– Понимаю… Но ведь ты говоришь, что вся школа гудит.

– Неувязочка вышла…

Слышно было, как Габор сокрушенно вздохнул.

– Кое-кто из ребят язык отвязал. Моя вина, не успел предупредить… Но ты не бойся! Свидетелей менты не найдут. А ты держи язык за зубами. Отказывайся от всего. Скажешь, что был вместе со всеми. Я подтвержу.

И Маноло тоже. Он парень, что надо. Его на понт менты не возьмут.

– Спасибо, Габор. Выйду с больничного, накрою поляну.

– Вот это по-нашему. Давай, выздоравливай. Только… – Габор заколебался. – Ты уж будь поосторожней.

Февраль – человек Самурая, если ты не знаешь. Февраль – опасная тварь. Он вряд ли забудет про свой облом. Но ты не дрейфь. Держись поближе к нашим пацанам. И не ходи в ночное время. Хотя бы месяц-два.

– Понял, – упавшим голосом ответил Андрей.

– Ну, бывай. Встретимся в школе.

– Бывай…

После разговора с Габором температура у Андрея подскочила до тридцати девяти градусов. Правда, ненадолго.

Он и сам понимал, что ни Февраль, ни Самурай не забудут о событиях возле двадцать седьмой школы. И когда-нибудь они все равно его достанут. У них для этого возможностей хватало.

Что делать? – думал Андрей. Идти в милицию? А что он им скажет? Даже если его там внимательно выслушают и арестуют тех, кто устроил возле школы стрельбу, через день-два их все равно освободят. И за большее вощанских отпускали с миром.

А иначе можно было пересажать почти все мужское население Вощанки. Там каждый третий – вор, и каждый пятый – бандит.

Мрачные мысли не очень способствовали скорому выздоровлению, и Андрей только вздыхал, с тоской глядя на морозные узоры, будто вырезанные тонким штихелем на оконном стекле.

После Габора, четвертого января, позвонил тренер. Несмотря на каникулы, ему кто-то доложил, что у Андрея грипп.

Они поговорили о том, о сем, затем тренер пожелал Андрею скорого выздоровления, так как на носу областные соревнования, не преминув посетовать на отсутствие свободного времени и на то, что опять, как в прошлом году, то свет отключат в спортзале, то отопление. На этом они и попрощались.

А вот следующий телефонный разговор был для Андрея полной неожиданностью. Седьмого числа, вечером, когда у матери было ночное дежурство, звонок прозвенел два раза и умолк. Андрей просто не успел подойти к телефону.

Но едва он лег в кровать, как звонок раздался снова. На это раз юноша был быстр как молния. Он схватил телефонную трубку и, затаив от радостного предвкушения дыхание, прижал ее к уху.

Андрей думал, что звонит Дрозд. Его взрослый приятель все праздничные дни где-то пропадал. В квартире он появлялся эпизодически, и по его голосу Андрей определял, что Дрозд не склонен к праздной болтовне и сильно раздражен, даже разгневан, что с ним случалось редко.