И все же "Третий Рим" преподнес изюминку. Сначала выступали девушки – и поодиночке, и группой.

А затем пришел черед голых мужиков (фиговый листок, прикрывающий кое-что, не в счет). Похоже, наш любимый мэр хотел всем угодить – и лесбиянкам, и "голубым". Чего не сделаешь ради сверхприбыли…

Ну, а после, так сказать, одиночных выступлений, пошла сплошная групповуха.

На подмостках сплелись в немыслимых позах (куда там индийской "Камасутре"!) три стриптизерши и сколько же представителей сильного (если судить по некоторым признакам) пола. Все это шло под музыку и под различные световые эффекты. Пьяный зал ревел от восхищения, а Марья, красная, словно вареный рак, не знала, куда спрятать глаза.

– Не желаешь присоединиться? – кивком головы указал я на подмостки и едко ухмыльнулся.

– Максим Семенович!..

– То-то… И перестань возмущаться; пойти сюда – твоя идея. Будешь теперь знать, как раскалывать мужчину на дармовое угощение. Да еще в таком дорогом заведении.

– Вы все смеетесь…

– Но и ты вроде не рыдаешь. Принимай мир, каким он есть, и будешь жить в согласии со своими нравственными установками.

– Но это же низко, грязно!..

У Марьи не хватило слов.

– Согласен. Эти тупоголовые на сцене считают, что они творят искусство. И, наверное, даже не подозревают, что их считают всего лишь живым мясом, приправленным острыми специями.

– Что делают с людьми деньги…

– Здесь ты не права. Готов поспорить.

– Почему я не права?

– Я думаю, что ни меня, ни тебя и за большие деньги не заставишь выставлять напоказ перед толпой свои голые телеса и вытворять разные штучки. Ну, разве что под дулом пистолета. Для этого нужно иметь отмороженную совесть и особый склад характера. Своего рода сдвиг по фазе.

– Эксгибиционизм?

– Что-то вроде этого. Но гораздо хуже. Потому что эксгибиционизм сродни насморку, а сексуальноэротические упражнения у всех на виду – это уже раковая опухоль, поражающая здоровый человеческий организм. Приобщение к так называемым демократическим ценностям убило у нас совесть и порядочность.

Разве можно себе представить наших матерей, людей довоенной поры, в этом гнезде разврата и пьянства?

– Нет, нельзя. Они были другими… правильными.

– Именно – правильными. Они четыре года ждали своих мужей с войны, голодали, нищенствовали, но на панель не шли. И не трахались с каждым встречным и поперечным. Извини за грубость…

Меня понесло. Я даже сам удивился. Никогда не был моралистом, а тут целую речь выдал. Неужто старею?

А может, леща Марье кидаю? Чтобы показать ей, какой я хороший. С чего бы? Уж не втрескался ли ты, братец Волкодав, на старости лет? Этого мне только и не хватало.

Слава Богу, маразм на подмостках шел с перерывами, которые заполнял ансамбль. Парни пели очень даже неплохо, а под одну песню я едва не прослезился.

В ней говорилось об Афгане, о "вертушках", которых не дождаться попавшим в засаду разведчикам, о ротном, не прятавшемся за спины солдат, и о девушке, что стала невестой другого, потому что милый возвратился с войны калекой.

Эту душещипательную балладу исполнили на заказ. Интересно, подумал я, кто это из клиентов "Третьего Рима" заказал малоизвестную песню, которую знали очень немногие воины-интернационалисты? Ее написал мой коллега… уж не помню, как его звали. Он погиб где-то под Кандагаром.

Я стал внимательно и не без душевного трепета рассматривать окружающую нас с Марьей публику. Мне очень не хотелось, чтобы в зале оказался мой знакомый по Афгану. Тогда всю мою маскировку можно будет выбросить коту под хвост.