Это было плохо. Это было очень плохо. Теперь я не мог даже посмотреть в его сторону. Мало того, я вообще отвернулся от стола, где сидел Анубис, и постарался стать как можно незаметней. То есть, скукожился.

И все равно, я никак не должен был упускать Анубиса из виду. Просто не имел права. Доведется ли мне встретить его еще раз так, как сейчас, – когда он не знает, что попал на крючок, и не ведает, кто держит в руках удочку.

Я нашел способ, как следить за Анубисом, не вызывая у него подозрений.

Посреди стола стояло ведерко со льдом для охлаждения шампанского. Его никелированные бока и послужили мне зеркалом. Я лишь немного передвинул ведерко в сторону – сделал вид, что оно мне мешает.

Если Марье и показались подозрительными мои манипуляции, то она все равно даже глазом не моргнула.

Мы продолжали трепаться о всякой всячине, но я иногда отвечал невпопад, так как все мое внимание было сосредоточено на зеркальной поверхности ведерка.

В нем была видна лишь голова Анубиса. Я с невольным трепетом ждал, когда он примется работать с тем сектором зала, где сидели мы с Марьей…

Андрей

Они ехали долго. Закрывать глаза Андрею не стали, поэтому он понял, что едет в последний путь. От этого ему поначалу стало страшно, но постепенно смертный ужас, сковавший его ледяным панцирем, сменился на жажду жизни, добавившую в кровь изрядную порцию адреналина.

Бежать нужно, бежать! – думал Андрей, лихорадочно перебирая в памяти истории побегов, о которых немало наслышался от Дрозда. Главное, не пасть духом, вспоминал юноша слова приятеля.

Потерял волю к победе – значит, погиб. И побеждать в первую голову нужно себя, свое "я". Цепляйся за жизнь руками и зубами, выкинь из головы мысли о смерти – и тебе на помощь придет счастливый случай.

Ему не по нраву нытики и трусы, он любит стойких и несгибаемых.

Так поучал Дрозд.

Но одно дело размышлять гипотетически, а другое – самому очутиться на помосте, где уже стоит палач с топором. Даже очень мужественные люди в таких случаях нередко теряют голову и становятся безвольными, послушными жертвами, безропотно идущими на заклание.

А что говорить о бедном юноше, который прожил всего ничего и никогда не сталкивался с жестокой изнанкой жизни…

Его привезли на окраину города, в лес. Пока ехали, Февраль несколько раз беседовал по мобильному телефону, судя по всему, со своим боссом Самураем и еще с кем-то.

Андрей знал эти места. Неподалеку находилась психиатрическая лечебница или, как ее обычно называли горожане, "Территория". Однажды ему довелось побывать в ней.

Мать и еще одна женщина забирали отсюда бабу Милю – соседку, проживавшую на втором этаже. Андрей вызвался помочь им.

Баба Миля жила одна. Ее дети и внуки эмигрировали в Израиль, а она ехать туда отказалась наотрез. Баба Миля хотела, чтобы ее похоронили рядом с мужем, а не где-то в чужой земле, пусть и "обетованной".

Однажды с Израиля пришла трагическая весть – палестинские террористы убили ее любимого внука – и у бабы Мили что-то случилось с головой. Она даже перестала узнавать соседей.

Ее отвезли в психиатрическую лечебницу, где она и пробыла почти два месяца. Баба Миля возвратилась оттуда тихая и покорная. Казалось, что ее просто покинули жизненные силы. Вскоре после этого она умерла.

"Территория" произвела на Андрея тягостное впечатление. Она даже снилась ему в кошмарных снах.

А еще ему снились безумные глаза ее обитателей – когда мать приехала за бабой Милей, больных как раз вывели на прогулку. Эти глаза преследовали Андрея в снах почти год, пока мать не сводила его к бабке.

Трудно сказать, что помогло больше – заговоры и молитвы знахарки или время – но Андрей в конце концов избавился от навязчивых видений.