Ладно, сказала я, поговорим об этом дома. Отодвинула стул, намеренно постаравшись, чтобы его ножки как следует проехались по полу, и насладившись оглушительным визгом.

Оли бросил на стол пачку двадцаток, ловко оттолкнув руку Винни, когда та попыталась добавить к этой стопке из своего кошелька. Без предупреждения сдёрнул Анри с высокого стула, и тот моментально заревел.

Возле пиццерии Винни погладила Анри по щеке, вызвав у него унылый стон. Остановила такси, стоявшее поблизости, и, обняв меня, сжала мои плечи и прошептала прямо на ухо: Звони.

Моё лицо обдало жаром. Я не могла поверить, что позволила ей лицезреть всю эту сцену. Как только она ушла, я набросилась на Оли. Зачем ему было устраивать такое на глазах у моей подруги? Как он мог меня так унизить?

Он фыркнул. Я и подумать не мог, что ты так разозлишься.

Я развернулась и пошла обратно к дому, предоставив ему тащить Анри, коляску и сумку с игрушками.

Я знаю, что вы хотите сказать, детектив. Что мешало мне просто собрать вещи и переехать на полуостров вместе с мужем? Сейчас ведь я именно это и собираюсь сделать.

Одна важная причина – Мария. Мы сменили трёх нянь, прежде чем нашли её, и я знаю, что это избитое клише, но она и впрямь была частью семьи. За всё то время, что она была с нами, она только один раз заболела – ужасный случай пищевого отравления, – и я никогда не забуду, как расстроился Анри, услышав, что она не придёт. Он плакал так сильно, что у него началась гипервентиляция, его маленькая грудь гудела, как меха аккордеона. Я не могла его утихомирить. Я кричала Оли в трубку, что наш сын никак не успокоится, что у него посинели губы, он сейчас потеряет сознание. Раздражающе спокойный, Оли велел мне не паниковать и звонить в 911, если он через минуту не придёт в себя. Анри как раз через минуту и очнулся, но мой ужас был еще достаточно свеж, чтобы при одном только воспоминании о том случае мой пульс начинал учащённо биться.

Мария стала мне родственницей. Она была со мной в тот день, когда папа сообщил мне, что мамы больше нет. Я не могла разобрать, что он пытается сказать сквозь рыдания. Он повторил, что она умерла, и резко сбросил звонок, чтобы связаться с моим братом. Войдя в кухню, Мария увидела, что я стою у раковины, кран открыт на полную мощность, и вода хлещет по ситу с клубникой, которое я сжимаю в руках. Я спросила её, может такое быть, чтобы я ослышалась. Она крепко обняла меня сильными жилистыми руками, уложила в постель и строго сказала, что для меня сейчас главное – пережить горе, а об остальном позаботится она. Несколько часов спустя, выглянув в окно, я увидела, что она стоит на коленях рядом с Анри и они, соприкасаясь головами, запускают в небо жёлтый воздушный шарик.

Второй причиной, мешавшей мне сделать этот шаг, стала моя глупая гордость. Здесь, в Сан Франциско, в окружении бывших коллег, я была юристом в длительном декретном отпуске, даже в творческом отпуске – понятие, которое в последнее время вышло за пределы академических кругов и проникло в корпоративную жизнь. В последние пару лет мои знакомые всё чаще брали оплачиваемые отпуска и путешествовали по миру, работали волонтёрами в заповедниках, медитировали в ашрамах. Здесь, в Сан Франциско, я могла сказать себе, что не так уж отличаюсь от них.

Однако с тех пор, как не стало мамы, я все больше убеждалась, что никогда не смогу вернуться к налоговому законодательству и тирании оплачиваемых часов. Эта мысль так меня пугала, что я никому об этом не говорила. Понимаете ли, в моей семье всего несколько профессий считались приемлемыми – юриспруденция, медицина, инженерное дело. Я выбрала первую, потому что она раздражала меня меньше всего. Так что я с самого детства знала своё предназначение в жизни: хорошо выполнять свою работу и терпеть её до пенсии.