Так вот, когда он уходил из моей комнаты, то был трезв или почти трезв, а подозревать, что он втихую вылакал у себя в опочивальне флягу с водкой, все равно что утверждать, будто апостол Павел тайный сатанист.

Но и об отравлении, честно говоря, если бы не Квентин, не подумал, решив, что царевич попросту заболел. Мало ли, печень схватило с непривычки – все-таки алкоголь он принял впервые в жизни, или еще что заболело, но шотландец так твердо настаивал на своей версии, что я призадумался.

Получалось, если Дуглас все-таки прав, нельзя терять ни минуты, а коль он ошибся, то от рвотного Федору хуже не станет, благо, что любая болезнь, пусть и внезапно напавшая, терпит со временем.

Конечно, сюда бы лучше всего Марью Петровну, но... Ах, как не вовремя вернулась вчера на Никитскую моя травница. Но при отравлении ждать нельзя, тут нужны безотлагательные меры – я выбежал в коридор и опрометью слетел по лестнице. Два ратника уже озадаченно переглядывались между собой, заслышав шум.

– Ты, – ткнул я пальцем в Миколу Пояска, – немедля беги на мое подворье, поднимай там мою ключницу и скажи, что Федор Борисович... – Я замешкался, не желая произносить вслух это гадкое слово, но все-таки выдавил из себя: – Вроде бы отравлен. Чем – не ведаю, так что пусть тащит все. Если спросит – как он, скажи, что плох и в беспамятстве, глаз не открывает вовсе. Вместе с нею сюда.

Поясок кивнул и улетучился.

– Теперь ты, Ждан, – повернулся я ко второму. – Вначале беги к старшому. У нас ныне из десятников Горчай?

– Он, – утвердительно кивнул ратник.

– Скажи, чтоб усилил посты и пусть поднимает запасную смену. После этого сразу буди холопов и вели топить печь и греть воду, много воды. Сам же с полным ведром холодной в опочивальню к Федору Борисовичу. Бегом!

– А тута кого? – растерялся Ждан. – Вдруг ворог...

– Поздно, был уже ворог, – мрачно ответил я.

– Мы никого не...

– Зато я пропустил, – не дал я ему договорить и поторопил: – Давай быстрее! – А сам вернулся к Годунову и растерянно уставился на своего ученика, который если еще и не умирал, то был весьма близок к этому.

И что мне теперь делать?!

Не помню, чтобы травница инструктировала меня насчет борьбы с ядами. Хотя погоди-ка. Точно, рвотный корень. А еще какой-то ластовень – он тоже из этой серии. И, кажется, любисток...

Но оживление мгновенно пропало, едва я вспомнил, что со всеми ними надо как следует повозиться. Я чуть не взвыл от злости – не было у меня времени, чтоб заваривать, настаивать, остужать, процеживать и...

Получалось – вода. Единственное из доступных мне сейчас средств, которое может хоть как-то помочь. Вода с солью или... молоко с яичными белками – вовремя вспомнилось, как меня именно таким образом как-то отпаивала мама.

Распорядившись насчет последнего и отправив Ждана, прибывшего с водой, за молоком и яйцами, я повернулся к Федору и критически уставился на него. Ну и как он будет пить, если и дышит-то через раз?

Значит, вначале...

Растормошить престолоблюстителя никак не получалось, поэтому уже через минуту я перешел на радикальные средства, принявшись нещадно хлестать его по щекам.

Наотмашь.

От души.

– Больно, – всхлипнул мой ученик после седьмой или восьмой по счету пощечины.

Я ухватил его за грудки, одним рывком поднял, усадил в постели и заорал прямо в лицо:

– Глаза открой, а то еще больнее будет! Слышишь, глаза!..

Голова Годунова бессильно откинулась назад, как у тряпичной куклы, и пришлось влепить еще пару оплеух, удерживая его за грудки.

– Больно, – вновь пожаловался он, открыв мутные глаза.