Ну и ладно, ты только вначале выживи, поскольку сейчас задача одна – любой ценой продержать тебя на плаву, то бишь в сознании...

– Ну а теперь пущай спит, – через час заметила ключница.

И вовремя. Я к тому времени уже иссяк и собирался начать повтор своих издевок, отчего эффект, скорее всего, изрядно поубавился бы.

А на выходе из терема меня еще попрекнул дворский. Дескать, он-то полагал, что я скажу его хозяину какие-нибудь добрые слова, утешение, а я эвон как.

– И не совестно так с умирающим-то, княже? – спросил он печально.

– С кем говоришь, холоп?! – сурово спросил я его, в душе подивившись смелости старика.

– А мне ныне все одно, – упрямо насупился Бубуля, продолжая с упреком глядеть на меня.

Я не стал ничего пояснять – очень уж устал, а вот ключница не утерпела и молвила ему парочку ласковых. Дескать, брань на воротах не виснет, зато именно благодаря ей удалось продержать Хворостинина в сознании, и теперь он спокойно почивает, а бог даст, через три-четыре дня и вовсе поднимется на ноги.

Заодно проинструктировала, когда и чем поить, причем через каждые два часа. И не жалеть, если спит, – будить без всякой жалости, ибо без питья смерть ему обеспечена.

– А ежели не захочет просыпаться? – робко осведомился дворский, обрадованный столь приятным известием и смущенный оттого, что, как оказалось, напрасно набросился на меня с попреками.

– Яко хотишь, тако и поднимай, – буркнула травница. – А коль совсем никак, то... вона, словеса князя Федора Константиныча ему напомни, дак он вмиг встрепенется. Мол, нельзя ему теперь помирать, покамест он с ним не сочтется... – И сразу повернувшись ко мне, не обращая внимания на Бубулю, семенившего сзади, с усмешкой заметила: – А лихо ты ему. Не боишься, что он и впрямь поля потребует, когда в себя придет?

– Лишь бы пришел, – устало отозвался я, – а там будет время, извинюсь. Иван же не дурак, должен был понять, что деваться некуда. Сама видела – даже стихи не помогали.

– Так-то оно так, да... – Но продолжать Петровна не стала, вместо этого вновь заговорив о Годунове и о том, что лучше бы ему теперь на государевы пиры вовсе не ездить – слишком много здоровья для этого требуется.

Я тоже беспокоился о царевиче, но едва мы вернулись от Хворостинина в Запасной дворец и крадучись, на цыпочках вошли в его опочивальню, как травница, постояв всего несколько секунд возле Федора, дернула меня за руку, кивая на выход.

– Все! – выдохнула она в коридоре.

– Чего?! – испуганно вытаращился я на нее. – Он же вроде...

– Того, – довольно улыбнулась она. – Лик розовинкой покрылся, а что лоб в испарине, то от жары да трех одеял, что на него навалили. Но оно и хорошо – у него чрез пот со всего тела яд исходит. Так что теперь долго проживет... – И вновь напомнила: – Ежели по государевым пирам кататься не станет.

– Не станет, – твердо заверил я ее.

– Вот и ладно, – кивнула она удовлетворенно, поделившись со мной своими опасениями: – Признаться, страшилась я, что помимо всего прочего ему еще и корешок райский подсунули, а тот свою подлючесть не враз выказывает, помедлить любит... Но вроде не трясет царевича, стало быть, миновала напасть.

– Так ты бы на всякий случай и от этого райского дала бы ему чего-нибудь, – предложил я.

Травница хмуро покосилась на меня и тяжело вздохнула.

– Дала бы, токмо... – И сокрушенно развела руками, не желая говорить вслух о собственной беспомощности. – Вот бабка моя, у коей я проживала, та ведала, да не успела я у нее узнать.