— Было бы неплохо. С деньгами совсем туго, — ответил Андрей. — А выкручиваться надо.

— Ты много на себя взвалил.

— Так получилось. Не поворачивать же назад? — зазвенел телефон. Андрей на автомате поднял трубку. — Да. Маша? Все хорошо. Был. Нет, к Оле сегодня не поеду. Дождь сильный. Но завтра съезжу. И спрошу, когда ее выписывать будут. Может, еще раньше тебя окажется дома. Не хочешь, так выздоравливать надо, а не в больнице валяться. Так что вы с ней наперегонки поправляйтесь. А я вас домой заберу. Да, созвонимся.

Он отключил телефон и спрятал лицо в ладони. Протер ими щеки, словно снимал маску.

— Устал врать. А иначе нельзя. Она сорвется из больницы. И так хотела сбежать под расписку, еле уговорил, чтоб долечилась.

— Наладится все. Верь в лучшее.

— Вера. Ее не пощупать, не понять. Не объяснить. Мне говорили, что надо в церковь идти. Молиться. А я не знаю, кому молиться. Потому, что не понимаю. Не понимаю, почему все так дерьмово в этой жизни. И справедливости нет. — Андрей налил стопку. Взял ее. Потом поставил назад. — Был у меня друган. Вместе с первого класса спина к спине стояли. В десятом классе свалили вместе с последнего урока. Гонки должны были быть. Ну и решили к нему завалить. Посмотреть. Пьяный урод вылетел из-за поворота. А дальше, как в кино. Я смотрю, как на нас машина несётся. И уйти с траектории мы не успевали. Там все за считаные секунды происходило. Я стою в ступоре и не могу пошевелиться. А машина несется. Петька меня тогда вытолкнул. Просто оттолкнул в сторону. Его на моих глазах размазало по стене кирпичного забора. Кровище повсюду. Я даже помощь оказать не мог. Хотя там и оказывать нечего было. Пара минут и Петьки не стало. Когда его мать об этом узнала, ее сердечный приступ схватил. Она за ним ушла. Вот и не стало семьи. Она его одна воспитывала. А в итоге, два года колонии-поселении. Это справедливо? Я живу. Его нет. Ладно, хрен с ним. А вот тебе другой случай. Проходит год. Одиннадцатый класс. У нас с отцом терки были. Он настаивал, чтоб я в экономический шел. А я в медики податься хотел. Зима дурная была. То плюс, то минус. Еще и снег повалил. А там тропинка узкая. Половина тротуара машинами занята. Приходилось идти впритык к дому. Меня обогнала девчушка восьми лет. Второй класс. Она со мной вместе училась. На концертах выступала, играя на скрипке. И тогда она в музыкальную школу спешила. Скрипка в футляре, на голове шапка с синим помпоном. Веселым таким. Я не торопился. Домой идти не хотелось. Она меня обогнала. Торопилась жить. Глыба льда упала ей прямо на голову. Она шла в пяти шагах от меня. Шапка в крови. Футляр сломан. Три дня комы. Она умерла, не приходя в сознание. Тогда что-то перемкнуло. Я до сих пор не могу понять, почему их нет, а я еще живу. Зачем? Та девчонка, маленькая принцесса, ей жить и жить. Или Петька. Он лучше был. Знал, что от жизни хотел. Думал в пожарные пойти.

— Говорят в хороших людях и на небесах большой дефицит. Вот их и забирают.

— Зачем тогда они здесь рождаются? Почему должна умереть моя дочь, которая живет всего две недели? Или Маша? Почему она должна страдать? Боги, церковь, небеса, ад — для нее и так вся жизнь сплошной ад. Верить. Во что? В жизнь после смерти?

— В лучшее. Просто верь в лучшее. Я застал еще времена, когда мы верили в партию и светлое будущее. Я и октябренком был, и пионером успел побывать. Тогда церковь была не в почете. Родители у меня всего этого не касались. Потом перестройка. Тяжелые времена. Поверь, я знаю, что такое смерть и не понаслышке. Видел, как и друзья умирали. А я жил. Родителей не стало, а я все землю топтал. И когда я приказ отдавал, в результате которого пятеро не вернулись, я тоже жил. А их нет. Когда сын умирал на больничной койке, а я сделать ничего не мог.