|
- Кого нет? - пробормотал я. - Татьяны Павловны! Ведь я же вас просила вчера передать, что буду у ней в три часа? - Я... я и не видал ее вовсе. - Вы забыли? Я сел как убитый. Так вот что оказывалось! И, главное, всё было так ясно, как дважды два, а я - я всё еще упорно верил. - Я и не помню, что вы просили ей передать. Да вы и не просили: вы просто сказали, что будете в три часа, - оборвал я нетерпеливо. Я не глядел на нее. - Ах! - вдруг вскричала она, - так если вы забыли сказать, а сами знали, что я буду здесь, так вы-то сюда зачем приехали? Я поднял голову: ни насмешки, ни гнева в ее лице, а была лишь ее светлая, веселая улыбка и какая-то усиленная шаловливость в выражении лица, - ее всегдашнее выражение, впрочем, - шаловливость почти детская. "Вот видишь, я тебя поймала всего; ну, что ты теперь скажешь?" - как бы говорило всё ее лицо. Я не хотел отвечать и опять потупился. Молчание продолжалось с полминуты. - Вы теперь от папа? - вдруг спросила она. - Я теперь от Анны Андреевны, а у князя Николая Ивановича вовсе не был... и вы это знали, - вдруг прибавил я. - С вами ничего не случилось у Анны Андреевны? - То есть что я имею теперь сумасшедший вид? Нет, я и до Анны Андреевны имел сумасшедший вид. - И у ней не поумнели? - Нет, не поумнел. Я там, кроме того, слышал, что вы выходите замуж за барона Бьоринга. - Это она вам сказала? - вдруг заинтересовалась она. - Нет, это я ей передал, а слышал, как говорил давеча Нащокин князю Сергею Петровичу у него в гостях. Я всё не подымал на нее глаз: поглядеть на нее значило облиться светом, радостью, счастьем, а я не хотел быть счастливым. Жало негодования вонзилось в мое сердце, и в один миг я принял огромное решение. Затем я вдруг начал говорить, едва помню о чем. Я задыхался и как-то бормотал, но глядел я уже смело. Сердце у меня стучало. Я заговорил о чем-то ни к чему не относящемся, впрочем, может быть, и складно. Она сначала было слушала с своей ровной, терпеливой улыбкой, никогда не покидавшей ее лица, но мало-помалу удивление, а потом даже испуг мелькнули в ее пристальном взгляде. Улыбка всё еще не покидала ее, но и улыбка подчас как бы вздрагивала. - Что с вами? - спросил я вдруг, заметив, что она вся вздрогнула. - Я вас боюсь, - ответила она мне почти тревожно. - Почему вы не уезжаете? Вот, как теперь Татьяны Павловны нет, и вы знаете, что не будет, то, стало быть, вам надо встать и уехать? - Я хотела подождать, но теперь... в самом деле... О Она было приподнялась. - Нет, нет, сядьте, - остановил я ее, - вот вы опять вздрогнули, но вы и в страхе улыбаетесь... У вас всегда улыбка. Вот вы теперь совсем улыбнулись... - Вы в бреду? - В бреду. - Я боюсь... - прошептала она опять. - Чего? - Что вы стену ломать начнете... - опять улыбнулась она, но уже в самом деле оробев. - Я не могу выносить вашу улыбку!.. И я опять заговорил. Я весь как бы летел. Меня как бы что-то толкало. Я никогда, никогда так не говорил с нею, а всегда робел. Я и теперь робел ужасно, но говорил; помню, я заговорил о ее лице. - Я не могу больше выносить вашу улыбку! - вскричал я вдруг, - зачем я представлял вас грозной, великолепной и с ехидными светскими словами еще в Москве? Да, в Москве; мы об вас еще там говорили с Марьей Ивановной и представляли вас, какая вы должны быть. |
