|
Замечу раз навсегда, что развязность никогда в жизни не шла ко мне, то есть не была мне к лицу, а, напротив, всегда покрывала меня позором. Так случилось и теперь: я мигом проврался; без всякого дурного чувства, а чисто из легкомыслия; заметив, что Лиза ужасно скучна, я вдруг брякнул, даже и не подумав о том, что говорю: - В кои-то веки я здесь обедаю, и вот ты, Лиза, как нарочно, такая скучная! - У меня голова болит, - ответила Лиза. - Ах, боже мой, - вцепилась Татьяна Павловна, - что ж, что больна? Аркадий Макарович изволил приехать обедать, должна плясать и веселиться. - Вы решительно - несчастье моей жизни, Татьяна Павловна; никогда не буду при вас сюда ездить! - и я с искренней досадой хлопнул ладонью по столу; мама вздрогнула, а Версилов странно посмотрел на меня. Я вдруг рассмеялся и попросил у них прощения. - Татьяна Павловна, беру слово о несчастье назад, - обратился я к ней, продолжая развязничать. - Нет, нет, - отрезала она, - мне гораздо лестнее быть твоим несчастьем, чем наоборот, будь уверен. - Милый мой, надо уметь переносить маленькие несчастия жизни, - промямлил, улыбаясь, Версилов, - без несчастий и жить не стоит. - Знаете, вы - страшный иногда ретроград, - воскликнул я, нервно смеясь. - Друг мой, это наплевать. - Нет, не наплевать! Зачем вы ослу не говорите прямо, когда он - осел? - Уж ты не про себя ли? Я, во-первых, судить никого не хочу и не могу. - Почему не хотите, почему не можете? - И лень, и претит. Одна умная женщина мне сказала однажды, что я не имею права других судить потому, что "страдать не умею", а чтобы стать судьей других, надо выстрадать себе право на суд. Немного высокопарно, но в применении ко мне, может, и правда, так что я даже с охотой покорился суждению. - Да неужто ж это Татьяна Павловна вам сказала? - воскликнул я. - А ты почему узнал? - с некоторым удивлением взглянул Версилов. - Да я по лицу Татьяны Павловны угадал; она вдруг так дернулась. Я угадал случайно. Фраза эта действительно, как оказалось потом, высказана была Татьяной Павловной Версилову накануне в горячем разговоре. Да и вообще, повторяю, я с моими радостями и экспансивностями налетел на них всех вовсе не вовремя: у каждого из них было свое, и очень тяжелое. - Ничего я не понимаю, потому что всё это так отвлеченно; и вот черта: ужасно как вы любите отвлеченно говорить, Андрей Петрович; это - эгоистическая черта; отвлеченно любят говорить одни только эгоисты. - Неглупо сказано, но ты не приставай. - Нет, позвольте, - лез я с экспансивностями, - что значит "выстрадать право на суд"? Кто честен, тот и судья - вот моя мысль. - Немного же ты в таком случае наберешь судей. - Одного уж я знаю. - Кого это? - Он теперь сидит и говорит со мной. Версилов странно усмехнулся, нагнулся к самому моему уху и, взяв меня за плечо, прошептал мне: "Он тебе всё лжет". Я до сих пор не понимаю, что у него тогда была за мысль, но очевидно он в ту минуту был в какой-то чрезвычайной тревоге (вследствие одного известия, как сообразил я после). Но это слово "он тебе всё лжет" было так неожиданно и так серьезно сказано и с таким странным, вовсе не шутливым выражением, что я весь как-то нервно вздрогнул, почти испугался и дико поглядел на него; но Версилов поспешил рассмеяться. |
