|
- Ну, представь же себе, я заходил к Татьяне Павловне ровнешенько в половину четвертого, минута в минуту, и она встретила меня в кухне: я ведь почти всегда к ней хожу через черный ход. - Как, она встретила вас в кухне? - вскричал я, отшатнувшись от изумления. - Да, и объявила мне, что не может принять меня; я у ней пробыл минуты две, а заходил лишь позвать ее обедать. - Может быть, она только что откуда-нибудь воротилась? - Не знаю; впрочем - конечно нет. Она была в своей распашной кофте. Это было ровнешенько в половине четвертого. - Но... Татьяна Павловна не сказала вам, что я тут? - Нет, она мне не сказала, что ты тут... Иначе я бы знал и тебя об этом не спрашивал. - Послушайте, это очень важно... - Да... с какой точки судя; и ты даже побледнел, мой милый; а впрочем, что же так уж важно-то? - Меня осмеяли как ребенка! - Просто "побоялась твоей пылкости", как сама она тебе выразилась, - ну, и заручилась Татьяной Павловной. - Но боже, какая это была проделка! Послушайте, она дала мне всё это высказать при третьем лице, при Татьяне Павловне; та, стало быть, всё слышала, что я давеча говорил! Это... это ужасно даже вообразить! - C'est selon, mon cher.<51> И притом же ты сам давеча упомянул о "широкости" взгляда на женщину вообще и воскликнул: "Да здравствует широкость!" - Если б я был Отелло, а вы - Яго, то вы не могли бы лучше... впрочем, я хохочу! Не может быть никакого Отелло, потому что нет никаких подобных отношений. Да и как не хохотать! Пусть! Я все-таки верю в то, что бесконечно меня выше, и не теряю моего идеала!.. Если это - шутка с ее стороны, то я прощаю. Шутка с жалким подростком - пусть! Да ведь и не рядил же я себя ни во что, а студент - студент все-таки был и остался, несмотря ни на что, в душе ее был, в сердце ее был, существует и будет существовать! Довольно! Послушайте, как вы думаете: поехать мне к ней сейчас, чтобы всю правду узнать, или нет? Я говорил "хохочу", а у меня были слезы на глазах. - Что ж? съезди, мой друг, если хочешь. - Я как будто измарался душой, что вам всё это пересказал. Не сердитесь, голубчик, но об женщине, я повторяю это, - об женщине нельзя сообщать третьему лицу; конфидент не поймет. Ангел и тот не поймет. Если женщину уважаешь - не бери конфидента, если себя уважаешь - не бери конфидента! Я теперь не уважаю себя. До свиданья; не прощу себе... - Полно, мой милый, ты преувеличиваешь. Сам же ты говоришь, что "ничего не было". Мы вышли на канаву и стали прощаться. - Да неужто ты никогда меня не поцелуешь задушевно, по-детски, как сын отца? - проговорил он мне с странною дрожью в голосе. Я горячо поцеловал его. - Милый... будь всегда так же чист душой, как теперь. Никогда в жизни я еще не целовал его, никогда бы я не мог вообразить, что он сам захочет. Глава шестая I "Разумеется, ехать! - решил было я, поспешая домой, - сейчас же ехать. Весьма вероятно, что застану ее дома одну; одну или с кем-нибудь - всё равно: можно вызвать. Она меня примет; удивится, но примет. А не примет, то я настою, чтоб приняла, пошлю сказать, что крайне нужно. Она подумает, что что-нибудь о документе, и примет. И узнаю всё об Татьяне. А там... а там что ж? Если я не прав, я ей заслужу, а если я прав, а она виновата, то ведь тогда уж конец всему! Во всяком случае - конец всему! Что ж я проигрываю? Ничего не проигрываю. |
