|
В двух словах объясню, почему это так легко мне тогда сошло с рук. Рано утром, еще, может быть, в восемь часов, Татьяна Павловна прилетела в мою квартиру, то есть к Петру Ипполитовичу, всё еще надеясь застать там князя, и вдруг узнала о всех вчерашних ужасах, а главное, о том, что я был арестован. Мигом бросилась она к Катерине Николаевне (которая еще вчера, возвратясь из театра, свиделась с привезенным к ней отцом ее), разбудила ее, напугала и потребовала, чтоб меня немедленно освободили. С запиской от нее она тотчас же полетела к Бьорингу и немедленно вытребовала от него другую записку, к "кому следует", с убедительнейшею просьбою самого Бьоринга немедленно освободить меня, "арестованного по недоразумению". С этой запиской она и прибыла в участок, и просьба его была уважена. III Затем продолжаю о главном. Татьяна Павловна, подхватив меня, посадила на извозчика и привезла к себе, немедленно приказала самовар и сама отмыла и отчистила меня у себя в кухне. В кухне же громко сказала мне, что в половине двенадцатого к ней будет сама Катерина Николаевна - как еще давеча они условились обе - для свидания со мной. Вот тут-то и услышала Марья. Через несколько минут она подала самовар, а еще через две минуты, когда Татьяна Павловна вдруг ее кликнула, она не отозвалась: оказалось, что она зачем-то вышла. Это я прошу очень заметить читателя; было же тогда, я полагаю, без четверти десять часов. Хоть Татьяна Павловна и рассердилась на ее исчезновение без спросу, но подумала лишь, что она вышла в лавочку, и тут же пока забыла об этом. Да и не до того нам было; мы говорили без умолку, потому что было о чем, так что я, например, на исчезновение Марьи совсем почти и не обратил внимания; прошу читателя и это запомнить. Само собою, я был как в чаду; я излагал свои чувства, а главное - мы ждали Катерину Николаевну, и мысль, что через час я с нею наконец встречусь, и еще в такое решительное мгновение в моей жизни, приводила меня в трепет и дрожь. Наконец, когда я выпил две чашки, Татьяна Павловна вдруг встала, взяла со стола ножницы и сказала: - Подавай карман, надо вынуть письмо - не при ней же взрезывать! - Да! - воскликнул я и расстегнул сюртук. - Что это у тебя тут напутано? Кто зашивал? - Сам, сам, Татьяна Павловна. - Ну и видно, что сам. Ну, вот оно... Письмо вынули; старый пакет был тот же самый, а в нем торчала пустая бумажка. - Это - что ж?.. - воскликнула Татьяна Павловна, перевертывая ее. - Что с тобой? Но я стоял уже без языка, бледный... и вдруг в бессилии опустился на стул; право, со мной чуть не случился обморок. - Да что тут еще! - завопила Татьяна Павловна. - Где ж твоя записка? - Ламберт! - вскочил я вдруг, догадавшись и ударив себя по лбу. Торопясь и задыхаясь, я ей всё объяснил - и ночь у Ламберта, и наш тогдашний заговор; впрочем, я ей еще вчера признался об этом заговоре. - Украли! Украли! - кричал я, топоча по полу и схватив себя за волосы. - Беда! - решила вдруг Татьяна Павловна, поняв, в чем дело. - Который час? Было около одиннадцати. - Эх, нету Марьи!.. Марья, Марья! - Что вам, барыня? - вдруг отозвалась Марья из кухни. - Ты здесь? Да что ж теперь делать! Полечу я к ней... Эх ты, рохля, рохля! - А я - к Ламберту! - завопил я, - и задушу его, если надо! - Барыня! - пропищала вдруг из кухни Марья, - тут какая-то вас очень спрашивает. |
