|
- Что у Дергачева? - открыл я глаза. Он победоносно смотрел на меня. - Я и незнаком. - Гм. - Как хотите, - ответил я. Он мне становился противен. - Гм, да-с. Нет-с, позвольте; вы покупаете в лавке вещь, в другой лавке рядом другой покупатель покупает другую вещь, какую бы вы думали? Деньги-с, у купца, который именуется ростовщиком-с... потому что деньги есть тоже вещь, а ростовщик есть тоже купец... Вы следите? - Пожалуй, слежу. - Проходит третий покупатель и, показывая на одну из лавок, говорит: "Это основательно", а показывая на другую из лавок, говорит: "Это неосновательно". Что могу я заключить о сем покупателе? - Почем я знаю. - Нет-с, позвольте. Я к примеру; хорошим примером человек живет. Я иду по Невскому и замечаю, что по другой стороне улицы, по тротуару, идет господин, которого характер я желал бы определить. Мы доходим, по разным сторонам, вплоть до поворота в Морскую, и именно там, где английский магазин, мы замечаем третьего прохожего, только что раздавленного лошадью. Теперь вникните: проходит четвертый господин и желает определить характер всех нас троих, вместе с раздавленным, в смысле практичности и основательности... Вы следите? - Извините, с большим трудом. - Хорошо-с; так я и думал. Я переменю тему. Я на водах в Германии, на минеральных водах, как и бывал неоднократно, на каких - это всё равно. Хожу по водам и вижу англичан. С англичанином, как вы знаете, знакомство завязать трудно; но вот через два месяца, кончив срок лечения, мы все в области гор, всходим компанией, с остроконечными палками, на гору, ту или другую, всё равно. На повороте, то есть на этапе, и именно там, где монахи водку шартрез делают, - это заметьте, - я встречаю туземца, стоящего уединенно, смотрящего молча. Я желаю заключить о ею основательности: как вы думаете, мог бы я обратиться за заключением к толпе англичан, с которыми шествую, единственно потому только, что не сумел заговорить с ними на водах? - Почем я знаю. Извините, мне очень трудно следить за вами. - Трудно? - Да, вы меня утомляете. - Гм. - Он подмигнул и сделал рукой какой-то жест, вероятно долженствовавший обозначать что-то очень торжествующее и победоносное; затем весьма солидно и спокойно вынул из кармана газету, очевидно только что купленную, развернул и стал читать в последней странице, по-видимому оставив меня в совершенном покое. Минут пять он не глядел на меня. - Бресто-граевские-то ведь не шлепнулись, а? Ведь пошли, ведь идут! Многих знаю, которые тут же шлепнулись. Он от всей души поглядел на меня. - Я пока в этой бирже мало смыслю, - ответил я. - Отрицаете? - Что? - Деньги-с. - Я не отрицаю деньги, но... но, мне кажется, сначала идея, а потом деньги. - То есть, позвольте-с... вот человек состоит, так сказать, при собственном капитале... - Сначала высшая идея, а потом деньги, а без высшей идеи с деньгами общество провалится. Не знаю, зачем я стал было горячиться. Он посмотрел на меня несколько тупо, как будто запутавшись, но вдруг всё лицо его раздвинулось в веселейшую и хитрейшую улыбку: - Версилов-то, а? Ведь тяпнул-таки, тяпнул! Присудили вчера, а? Я вдруг и неожиданно увидал, что он уж давно знает, кто я такой, и, может быть, очень многое еще знает. |
