|
Что несчастное письмо это цело и где-то находится в самом опасном месте - это я, главное, по лицу этой Марьи Ивановны заключила. - Красавица вы моя! Да ведь вы сами же говорите, что у ней нет ничего! - То-то и есть, что есть: она только лжет, и какая это, я вам скажу, искусница! Еще до Москвы у меня всё еще оставалась надежда, что не осталось никаких бумаг, но тут, тут... - Ах, милая, напротив, это, говорят, доброе и рассудительное существо, ее покойник выше всех своих племянниц ценил. Правда, я ее не так знаю, но - вы бы ее обольстили, моя красавица! Ведь победить вам ничего не стоит, ведь я же старуха - вот влюблена же в вас и сейчас вас целовать примусь... Ну что бы стоило вам ее обольстить! - Обольщала, Татьяна Павловна, пробовала, в восторг даже ее привела, да хитра уж и она очень... Нет, тут целый характер, и особый, московский... И представьте, посоветовала мне обратиться к одному здешнему, Крафту, бывшему помощнику у Андроникова, авось, дескать, он что знает. О Крафте этом я уже имею понятие и даже мельком помню его; но как сказала она мне про этого Крафта, тут только я и уверилась, что ей не просто неизвестно, а что она лжет и всё знает. - Да почему же, почему же? А ведь, пожалуй, что и можно бы у него справиться! Этот немец, Крафт, не болтун и, я помню, пречестный - право, расспросить бы его! Только его, кажется, теперь в Петербурге нет... - О, вернулся еще вчера, я сейчас у него была... Я именно и пришла к вам в такой тревоге, у меня руки-ноги дрожат, я хотела вас попросить, ангел мой Татьяна Павловна, так как вы всех знаете, нельзя ли узнать хоть в бумагах его, потому что непременно теперь от него остались бумаги, так к кому ж они теперь от него пойдут? Пожалуй, опять в чьи-нибудь опасные руки попадут? Я вашего совета прибежала спросить. - Да про какие вы это бумаги? - не понимала Татьяна Павловна, - да ведь вы же говорите, что сейчас сами были у Крафта? - Была, была, сейчас была, да он застрелился! Вчера еще вечером. Я вскочил с кровати. Я мог высидеть, когда меня называли о шпионом и идиотом; и чем дальше они уходили в своем разговоре, тем менее мне казалось возможным появиться. Это было бы невообразимо! Я решил в душе высидеть, замирая, пока Татьяна Павловна выпроводит гостью (если на мое счастье сама не войдет раньше зачем-нибудь в спальню), а потом, как уйдет Ахмакова, пусть тогда мы хоть подеремся с Татьяной Павловной!.. Но вдруг теперь, когда я, услышав о Крафте, вскочил с кровати, меня всего обхватило как судорогой. Не думая ни о чем, не рассуждая и не воображая, я шагнул, поднял портьеру и очутился перед ними обеими. Еще было достаточно светло для того, чтоб меня разглядеть, бледного и дрожащего... Обе вскрикнули. Да как и не вскрикнуть? - Крафт? - пробормотал я, обращаясь к Ахмаковой, - застрелился? Вчера? На закате солнца? - Где ты был? Откуда ты? - взвизгнула Татьяна Павловна и буквально вцепилась мне в плечо, - ты шпионил? Ты подслушивал? - Что я вам сейчас говорила? - встала с дивана Катерина Николаевна, указывая ей на меня. Я вышел из себя. - Ложь, вздор! - прервал я ее неистово, - вы сейчас называли меня шпионом, о боже! Стоит ли не только шпионить, но даже и жить на свете подле таких, как вы! Великодушный человек кончает самоубийством, Крафт застрелился - из-за идеи, из-за Гекубы... Впрочем, где вам знать про Гекубу!.. А тут - живи между ваших интриг, валандайся около вашей лжи, обманов, подкопов... Довольно! - Дайте ему в щеку! Дайте ему в щеку! - прокричала Татьяна Павловна, а так как Катерина Николаевна хоть и смотрела на меня (я помню всё до черточки), не сводя глаз, но не двигалась с места, то Татьяна Павловна, еще мгновение, и наверно бы сама исполнила свой совет, так что я невольно поднял руку, чтоб защитить лицо; вот из-за этого-то движения ей и показалось, что я сам замахиваюсь. |
