И правда — Марджори, судя по всему, действительно предпочитает не связывать себя личными обязательствами с кем бы то ни было, помимо редакций и ведомств. Она вступает в единоборство не с людьми, а с организациями. Ведет бумажную войну, разя противника очередями докладных записок, с боями пробиваясь во главе то одного, то другого отдела к престижной позиции в списке рабочих телефонов, штурмуя вершину бюрократической пирамиды, в которую полководцы массовой информации обратили Би-би-си, и выводит-таки, в конце концов, свое имя жирными черными буквами на самом высоком уровне, какой только доступен для женщины.

— Она бегает к Патрику на свидания с собственной юностью, вот и все, — говорит Грейс, — когда еще не разучилась смотреть на жизнь с надеждой. А белье ему стирает, поскольку стирка — все же способ напомнить себе, что ты женщина. Другого-то способа у нее нет. Из всех женщин в мире она одна его не соблазняет. Не очень ей, наверно, весело это сознавать, хотя, видит бог, он теперь пованивает псиной и забыл, когда в последний раз мыл ноги.

Есть, впрочем, и у Марджори своеобразный семейный кружок. С недавних пор она водит дружбу с компанией женоподобных молодых людей, которые теснятся вокруг нее, оживленно гомоня и кудахча, точно выводок цыплят, отбившийся от клуши. Согретая их вниманием, Марджори веселеет, безмолвие ее вечеров оглашается смехом и болтовней. Они держатся с нею за руки, восхищаются ее недюжинными способностями, приносят трогательные подарки. Сообща они совершают набеги на лавочки, где торгуют старьем, хихикая, азартно роются в грудах хлама, нет-нет да и выуживая оттуда что-нибудь стоящее и даже ценное, приобретая за гроши чудесные вещицы. Без устали вызволяя из небытия — чем не достойное занятие — добротные свидетельства старины. У Марджори пробуждается эстетический вкус, в ее некогда унылой квартире есть на что посмотреть. Со знанием предмета толкует она о викторианских жестянках из-под печенья, стекле «лалик», абажурах с бисерной бахромой и готовит не просто какие-то спагетти по-болонски, а петушков под винным соусом на французский манер. Однако в скором времени, так же стихийно, как образовалась, компания распадается. Жестянки из-под печенья бросаются в глаза уже не столько своей оригинальностью, сколько ржавыми пятнами, тарелка из стекла «лалик», жемчужина ее коллекции, выскальзывает из рук и разбивается, на смену петушкам приходят снова вареные бобы из консервной банки.

— Все хорошее скоротечно, — грустно делится Марджори с Хлоей. — Едва только приняли закон, что однополые союзы совершеннолетних при обоюдном согласии не возбраняются и у них появилась возможность открыто бывать повсюду вместе, я сделалась не нужна. Пошли склоки да кляузы, уже не забавы ради, а всерьез. Я начала замечать, что меня высмеивают, используют в своих интересах — раньше они острили на эту тему, теперь это стало правдой. Понимаешь, у них отпала надобность все время ломать комедию, их жизнь стала на прочную основу, и мне в ней больше нет места. Я рада за них, но огорчаюсь за себя. Мне их не хватает. Так приятно, когда в твоем плоскогрудии видят не изъян, а достоинство.

Что касается Хлои, она крепче стискивает зубы и из последних сил держится за мужа и детей. Жизнь духовных бобылей представляется ей безрадостной.

В это утро Хлою будит чей-то смех. В первую минуту она пугается, решив, что в спальне кто-то посторонний, потом соображает, что смеялась сама.

В окошко наяривает солнце. День опять обещает быть лучезарным. Зима в этом году выдалась мягкая, короткая — потому-то, несомненно, так рано и расплодилась тля. Раз меняется климат, думает Хлоя, почему мне заказано меняться?

Время восемь.