Хлоя не видела Патрика девять лет, с того дня, как пошла к нему просить денег на Кевина и Кестрел — Оливер, на которого легли заботы по их содержанию, ворчал и злился — и вместо денег принесла Имоджин.

Теперь она предпочитает не говорить о Патрике и не думать. Вычеркнуть его из жизни. Хочет, чтобы он не общался с детьми. Этот человек — стихия, разрушительная и коварная. Он прошелся по ее жизни, подобно ангелу смерти, под личиной то злобного гнома, то бога Пана.

— «Что делал Пан, великий бог, в камышах на речном берегу», — говорит она. В тринадцать лет, готовясь к конкурсу по декламации, они зубрили эти стихи наизусть. Премия досталась Хлое.

— Действительно — что? Это мы все постоянно хотели знать, — едко говорит Марджори. — Что касается Патрика, тебе стоило бы о нем поговорить. Он, как-никак, папаша всем этим деткам.

— Заочный отец иной раз хуже, чем никакой, — говорит Хлоя. — И потом, у них все стены увешаны его картинами, так что в известном смысле он, как и его гены, всегда незримо с ними. Оливер не может их не накупать, несмотря ни на что. Ты себе не представляешь, какое количество их умещается на одной стене — я подчас думаю, им конца не будет.

— Сопьется Патрик, помрет — вот и будет конец, — говорит Марджори.

И Хлое не жаль это слышать.

— А у Оливера тогда будет самое богатое в стране собрание бейтсовских картин и бейтсовских отпрысков. Ему это придется по вкусу.

— Не смешно, — говорит Хлоя. Она думает, что зря приехала в Лондон.

— А может быть, Оливер задумал развратить детей, — продолжает Марджори. — Для того и накупает столько Бейтсов. Не говоря о том, конечно, что это делается просто назло тебе.

Патрик пишет женщин — во всех видах, положениях и состояниях. Хлое ни разу не приходило в голову, что от них у кого-нибудь в доме может пострадать нравственность. Оливер — в те дни, когда он играл с Патриком в покер и говорил ей много интересного и она верила, — утверждал, что в Патриковой работе проявляется все подспудное великодушие и благородство его натуры.

— С чего бы Оливеру что-либо делать мне назло? — спрашивает Хлоя.

— Бог его знает, — отвечает Марджори. — Будь это все изложено в сценарии — я бы, пожалуй, сказала. А так как это жизнь — понятия не имею.

Она вдруг мрачнеет, как всегда разом, без всякого перехода.

— Ненавижу свою жизнь, — говорит она. — Все — как бы сквозь тусклое стекло, а в утешение — дрянные обеды в дрянных забегаловках с друзьями, которым дай бог управиться со своими напастями, а на мои уж тем более наплевать.

— Мне не наплевать, — говорит Хлоя, которая слишком давно знает Марджори и не приходит в замешательство от подобных речей. — Я полагала, тебе по крайней мере нравится твоя работа.

— Работа? Да что работа. Ничего. Блики на экране. Я столько сил ухлопала, чтобы добиться своего положения, а теперь оно вроде ничего не значит. Так, четыре разные комнаты за четыре недели, препирательства, по чину ли мне ковер в кабинете, и начальство — уже не просто продюсер, а начальник производства. Мне никогда не будут доверять. Да и с какой стати? Не могу я принимать всерьез их поганые блики на экране.