Этот окончательный разрыв стал для нее не просто болью; он заставил ее взглянуть на жизнь с Соландером и без Рейта, заставил спросить себя, следует ли остаться с Соландером, если время, проведенное с Рейтом, больше не принималось в расчет. Соландер много значил для Джесс. Она убедила себя, что любит его. Но она любила его недостаточно сильно. Если бы Соландер сказал ей, что ему нужно больше свободы, что он хочет расстаться, она бы поняла. Даже, вероятно, обрадовалась бы. Она не была бы так же опустошена, как в свое время по вине Рейта.

Какой она стала из-за всего этого? Стала ли похожей на Велин — использовала ли она Соландера для собственного удобства? Возможно, все потому, что Соландер обеспечивал безопасность, положение в этом мире, которое никто не поставит под вопрос? Возможно, все потому, что пока она с Соландером, никто не усомнится в том, кто она такая?

Наконец, разрываясь между смятением и самобичеванием, Джесс отправилась в театр, где должен быть Рейт. У нее еще был свой ключ, когда Рейт и Соландер сказали ей, что приходить туда нежелательно и что ей следует избавиться от всех доказательств ее связи с Рейтом и причастности к театру, она не отдала его, сославшись на то, что не взяла ключ с собой, а затем сказала, что потеряла его.

Двери оказались запертыми, но из здания доносились еле уловимые звуки музыки. Она вошла в фойе и шагнула в новый и чудесный мир. Кто-то разрисовал стены великолепными цветами и узорами и украсил их шелком, бусами и перьями, которые словно оживали, когда она шла. Музыка донеслась более отчетливо, когда входная дверь закрылась. Низкое мужское пение, громкие звуки барабана и затем голос, говорящий:

— Ты пропустил выход, Таламар. Еще раз с… э-э… третьей реплики. И побольше… побольше чувства.

Голос Рейта. Сердце Джесс сжалось, и какое-то время она не могла отдышаться. Глаза наполнились слезами, однако она вытерла их и прикусила губу — сильно, — пока не оттеснила желание плакать.

Фойе разделилось, и коридоры, как по левому, так и по правому рядам сидений, были темными. Ей это подходило. Джесс хотела наблюдать за всем, но оставаться незамеченной. Она хотела знать душой, а не только разумом, почему Рейт отдалился от нее и Соландера и распрощался со своей старой жизнью. Джесс надеялась, что, увидев, чем он занят, она почувствует ту одержимость, то сумасшествие, которое правило им.

Джесс прошла по темному коридору, осторожно открыла дальнюю от сцены дверь и села на сиденье первого яруса в самом конце театра в полнейшей темноте. Но сцена была прекрасно освещена; мастер по свету настолько великолепно поработал, что все происходящее на сцене казалось Джесс реальным. Люди, одетые в деревья, стояли и пели, посередине два дерева танцевали. Джесс знала, что Рейт не разрешал использовать магию, но она с трудом в это верила, потому что, когда деревья танцевали, они буквально повисали в воздухе, словно их поддерживало тщательно составленное заклинание. Они кружились и прыгали так высоко, что у Джесс захватывало дух.

Затем справа на сцену выбежал мужчина, словно его мучили ночные кошмары, и воскликнул:

— Не обрести мне покоя этой ночью, не обрести мне покоя вовек!

С этими словами он рухнул к корням деревьев. Они перестали петь.

— Что вам нужно от меня? — взмолился чародей. — Вам нужна моя плоть, чтобы питать корни? Если вам нужно мое сердце — вот, возьмите, оно ваше.

Он разорвал рубаху и обнажил перед лесом грудь. Ведущее дерево нагнулось и дотронулось веткой до его тела.

— Лишь съев наши плоды, ты обретешь покой, — произнесло дерево глухим, как смерть, голосом.

Джесс вздрогнула, восхищенная эффектом, и пыталась понять, как Рейту удалось этого добиться.

— Дайте же мне ваш яд; я с радостью вкушу свою смерть.

— Если и есть яд, то он уже внутри тебя, — ответило дерево.