— Halt!

Станецкий остановился. Он был настолько спокоен, что сумел изобразить на своем лице удивление, ощутил лишь, как левая ладонь крепче сжала ручку чемодана.

— Что вам угодно? — по-немецки спросил он.

— Документы.

С невозмутимым видом он поставил чемодан на ступеньку и, расстегнув плащ, вынул бумажник, из него удостоверение личности, трудовую карточку вместе с заготовленным письмом от немецкой строительной фирмы, которым подтверждалось, что по делам предприятия он направляется во Львов. Пока один немец внимательно изучал документы, другой кивнул на чемодан.

— Прошу открыть.

Станецкий наклонился и левой рукой открыл чемодан, готовый в случае обыска правой рукой мгновенно выхватить из кармана плаща револьвер. «Что за глупость засыпаться в самом начале», — промелькнуло у него в голове. Он приготовился к самому худшему и, мигом оглядевшись, понял, что в случае провала ни убежать, ни уничтожить компрометирующие бумаги не удастся и что нечего даже пытаться выбраться отсюда — наверху, на перроне, было полно солдат. Гестаповец механически рылся в чемодане; вдруг тот, который проверял документы, наклонился к нему:

— Оставь, это не он, тот помоложе.

«Ищут кого-то», — подумал Станецкий, но эта мысль его не успокоила. Задав пару пустяковых вопросов, немцы отпустили его. Через минуту он уже стоял на площади перед вокзалом.

Только теперь на свежем воздухе, под палящими, несмотря на ранний час, лучами солнца, льющимися на вокзальную площадь, Станецкий почувствовал, как нервное напряжение спадает, хотя ощущение опасности не проходило. Он только утратил остроту восприятия, внутренне оставаясь настороженным. Вот и все.

Он закурил и посмотрел на часы: было двадцать минут десятого. Только что отошел львовский поезд. Следующего надо было ждать более трех часов. Не представляя себе, как он проведет это время, Станецкий направился к Плантам. На улицах было пустынно. Он почти дошел до парка, как вдруг увидел в глубине улицы Потоцкого большой грузовик и быстро повернул назад. Из-за угла выскочили какие-то мужчины и побежали в сторону Радзивилловской улицы. «Облава!»— крикнул один из них, обгоняя Станецкого. Фургон, не останавливаясь, свернул на перекресток и медленно поехал к Барбакану. Станецкий успел заметить, что машина была набита людьми. Он раздумал идти в парк. Можно было зайти к одному приятелю, который жил недалеко от вокзала, но Станецкому было как-то не до разговоров, хотелось побыть одному. Наконец, когда на углу Радзивилловской, напротив вокзала, ему попалось кафе — он вошел в него.

Из просторного холла двери вели направо в бар — там за стойкой пили водку двое мужчин, налево — в анфиладу комнат. Это был типичный ресторанчик военного времени, где на первый взгляд едой и не пахло, но на самом деле за хорошие деньги достать можно было все. В небольших, довольно темных залах стояли простые столики, на окнах висели решетки; по одну сторону окна выходили на тихую Радзивилловскую улицу, а по другую — на узкий, огороженный глухой стеной дворик. В первом зале за уставленным закусками и бутылками столом сидела компания молодых мужчин и женщин, которые смахивали на мелких спекулянтов. Они пили водку, громко разговаривали и, похоже, были тут завсегдатаями.

Станецкий сразу прошел во второй зал, поменьше, где стояла громоздкая пузатая печка. В нем пока никого не было. Он заглянул также в последнюю комнату: там пил молоко парень в рабочем комбинезоне и сдвинутой с загорелого лба кепке, а в противоположном углу сидела крашеная блондинка-подросток в белом берете и подмазывала губы. Станецкий вернулся во второй зал и устроился у окна. Стены комнаты были аляповатого ярко-желтого цвета; на соседнем столике в тусклой полоске солнца по замызганной скатерти ползали мухи.