— Смотреть?

— Да, смотреть на вас.

Игорь Петрович понимает, что его простили.

— Кофе?

— Вот чашечки.

— Вижу. (И здесь варить кофе!)

Игорь Петрович начинает возиться у плиты. С отвращением зажигает газ. Ставит на огонь воду. Матриархат не за горами. Все они хотят, чтобы он варил, начиная от тещи и кончая случайной чужой женой. Заразы.

— А я покажу вам фотографии моего сына Сережки.

Валя уходит в дальнюю комнату.

Телефон здесь же, на кухне, — Игорь Петрович тупо берет трубку.

— Светик, — шепчет он, — ни черта не получается. Гость по последней моде — дальше газовой плиты меня не пускают.

— Разговариваете о твоей депрессии?

— Ну да.

— Тупица… Потрогай ее руку повыше локтя. Не будь же болваном. Она уже ждет и томится. Пожалей женщину.

— Боязно.

— Чего боязно, глупенький, вы ведь вдвоем… Ну в самом крайнем случае ты схлопочешь по роже — мужчина, если его не били по роже, не мужчина.

— Меня били, Светик.

— Вот и чудненько. Опыт надо наращивать. Как там у Пушкина — вперед, и горе Годунову. Смелей, болван!

И Светик бросает трубку.

Игорь Петрович топчется на выходе из кухни — можно ошибиться направлением в незнакомой квартире и пойти не в ту комнату: комнат две. Ноги не слушаются, ноги еле-еле ведут. Зато руки, будь что будет, делают свое дело вернее. Игорь Петрович приближается к Вале — она стоит спиной к нему и смотрит в окно, — Игорь Петрович кладет ей руки на плечи. Она не вскрикивает. Она не дергается в сторону. Она стоит и смотрит в окно.

Фотографии сына Сережки лежат перед ней на подоконнике — Валя плачет.

— Не надо… пожалуйста.

— Почему?

Прозаик не знает, снять ему руки с ее плеч или не снять. Плечи теплы, молоды и вроде бы даже знаемы каким-то давним знанием, — он зажмуривает глаза и делает еще шаг в том же направлении. Валя легко и холодно отражает его натиск. Игорь Петрович сбился с ритма, он все еще тянется к ней, вытягивает вперед губы, жадно дышит — делает все, что делают в подобных неудачных случаях, — а потом вдруг иссякает и устало плюхается на стул. С него хватит. Он творческий человек.

— Некрасиво, — говорит Валя.

Он молчит.

— Некрасиво… Говорили о своей первой любви. И вдруг полезли.

Он молчит. Ему все равно.

Валя мучается. Он нравится ей. И ей больно, что он стал лезть с поцелуями, не заметив даже, что она в слезах.

— Надо быть чутким. Добрым, — говорит она.

Творец молчит.

— Надо быть искренним… а скажи… скажите, я действительно вам нравлюсь? Любите вы меня?

Молчит.

— Вы ведь взрослый человек… Вы потеряли голову… да?.. скажите… Вы любите? — Голос Вали дрогнул. Она уже начинает ему подсказывать и помогать. Может быть, она была слишком груба, ей жаль его. Она хочет, чтобы он хоть как-то вышел из этого постыдного положения.

Молчание. Творец вяло прихлебывает кофе из чашечки. Он не хочет выходить из положения, он вообще ничего не хочет. Он устал.

— Знаете что, — Валя берет вдруг всю тяжесть на себя, как и положено брать всю тяжесть женщине, — давайте забудем, что было.

Валя сама делает шаг по шаткому мосту:

— Вы мне симпатичны. Вы мне дороги. Я… — Тут голос ее дрогнул.