Тонкострунов расслаблен. Он целует ей руки:

— Приезжай. Приезжай скорее. Буду считать дни…

— Я пойду. Мне пора, милый. Не надо меня провожать — я не люблю, когда провожают, милый.

— Почему?

— Такая примета. Если отыскал родную тебе душу — не провожай ее…

На миг ей становится его жаль — ей хочется хотя бы вскользь и намеком сказать ему, чтобы он не ждал и что в эту минуту они уже прощаются. Но Светик не говорит ни вскользь и ни намеком. Она решает, что нет смысла. На ее взгляд, мужчины не стоят жалости. Дерьмо.

Игорь Петрович и Валя Тонкострунова в эту минуту за городом — они бродят. Вокруг поля и перелески. Вечерняя прохлада. Закат. Игорь Петрович устойчиво грустным голосом говорит Вале, что он уезжает и что всякого океанолога это рано или поздно ждет. (Он решил, что хватит с него, — он обеспечил Светику этот четверг, и конец. Он самостоятельно решил. Он так и доложит нынче Светику — конец.)

— Уезжаю, — повторяет Игорь Петрович.

Они прогуливаются. Валя Тонкострунова трогает руками стволы берез. Ей грустно.

— В командировку?

— Да, — отвечает «океанолог». — Завтра отплываем.

— Куда?

— На Тихий. С флотилией. На месяц-полтора.

Валя Тонкострунова задумчива. Ей грустно.

— Я буду ждать. Буду считать дни, — говорит она.

Светик рассказывает Игорю Петровичу, что икона переехала к некоей бабульке Зуевой — живет эта бабка где-то в Немчиновке. Туда Светик и отправляется теперь. Одна. А может быть, и дальше — к монахам, потому что иконы у бабульки имеют обыкновение пропадать, и надо успеть…

Игорь Петрович слушает Светика вполуха, он слушает и улыбается. Он доволен. Он по собственному почину навсегда расстался с Валей Тонкоструновой и даже не получил от Светика за это взбучки. Конец.

— Светик, — его вдруг охватывает испуг, — а как же я буду жить один?

— Я постараюсь скоро вернуться.

— На что жить — денег-то нет?

— Ходи чаще в комиссионку.

— Ты же знаешь, у меня плохо получается.

— Пора научиться. Хватит тебе мыть посуду… Мы с тобой продали двое джинсов и одни туфли. И уже проели их. И должны дяденьке Фин-Ляляеву сто тридцать рублей — ты должен долг знать и помнить.

— Но Светик…

— Что еще?

— Ты же знаешь — я робею в комиссионке. Там могут быть мои знакомые. И, не дай бог, жена или теща.

— А будь осторожнее. Зрение у тебя нормальное. — Светик с ним не церемонится. Денег нет, что поделаешь. В конце концов, он сейчас работающий спекулянт и этим живет, и ам-ам любит, и аппетит у него отменный — он спекулянт, а его заботы и его честное прошлое Светика мало интересуют.

Светик начинает собираться. У нее свое дело, и оно поважнее всех чужих забот и дел. Ей плевать на дяденьку Фин-Ляляева. Ей плевать на этого пишущего психа… Но что-то Светика вдруг останавливает — не хочется ехать в Немчиновку вот так сразу. Верное дело надо начинать с утра. Интуиция — это интуиция, и Светик этой хитрой и пронзительной штуке верит.