|
Или перевоплотиться в кого угодно. Но как только заговорил, он ужасно меня напугал. – Верните мне мою студию. Никаких тебе «как поживаете» или каких-либо других приветствий. И еще меня удивил его голос: я ожидала, что он окажется завораживающим, как у Винсента Прайса[59] или Уила Лимана[60]. Но вместо глубокого, сильного голоса, вопреки всем моим предположениям, я услышала визгливые нотки. Альт, словно он был певцом, – не мужской голос, но и не женский. Если бы он позвонил мне по телефону, я бы не сумела определить его пол. В голосе было что-то фальшивое, словно он говорил через искажающее устройство или из-под воды, каждое слово звучало как скрежет по металлу. Он не сказал: « Привет, я Уилбур Дюран, вы хотели со мной поговорить». Нет, он потребовал обратно свою студию. Значит, студия – его слабость. Меня поразило, какими далекими от реальности оказались мои представления об Уилбуре Дюране. Я ожидала услышать властный голос, увидеть сильного человека, склонного к доминированию. При других обстоятельствах он выглядел бы совершенно безобидным, я бы даже не задержала на нем взгляда. Однако я знала то, что знала, и меня трясло от одной только мысли, что я нахожусь в одной комнате с убийцей кошек, похитителем детей, возможным маньяком. Я молилась, чтобы он этого не увидел. Но, конечно же, он заметил мою слабость. Как только сержант сказал, кто меня ждет, я сразу же убрала фотографию своих детей, которую держала на столе, чтобы Дюран ее не увидел, если наш разговор будет проходить за моим столом. Я не хотела, чтобы он имел хоть какое-то представление о моей личной жизни. Для такого типа, как Дюран, было бы только естественно ходить в сопровождении громил, однако он пришел один. В моем мозгу вдруг возник безумный вопрос: каким же бесстрашным должен быть человек, осмелившийся добровольно прийти в полицию, когда у него имелись все основания считать, что он находится под подозрением в совершении одного или даже нескольких преступлений, караемых смертной казнью? Вероятно, в нем боролись два противоположных психологических состояния: уверенность в приятии окружающего мира, которую испытывает человек, хладнокровно вскрывающий конверт, и состояние социопата, давно перешедшего грань разумного поведения. Возможно, сразу оба; в любом случае, он сумел вывести меня из состояния равновесия и прекрасно это понимал. Дюран одарил меня ледяной усмешкой, словно хотел сказать: «Попалась!» Он добился своего – я лишилась дара речи, а на его лице появилась вызывающая улыбка. Но тут рядом со мной оказался Спенс. Он вспомнил, как произносить слова, намного раньше, чем я. – Ваша студия подвергается обыску по постановлению суда, мистер Дюран. И мы не освободим ее до тех пор, пока не закончим опись всех потенциальных улик, которые там найдем. Дюран даже не посмотрел в сторону Спенса, он обращался только ко мне. – Я не совершил никакого преступления. Следовательно, и улик быть не может.– Уголки его рта едва заметно подергивались, в то время как все мышцы лица застыли в полнейшей неподвижности.– То, что вы приняли за улики, лишь иллюзия. Ко мне вернулся голос, но прозвучал он не слишком уверенно. – Мистер Дюран, – сказала я, – мы постараемся оценить найденные нами улики с максимально возможной быстротой. И не станем доставлять вам неудобства дольше, чем это необходимо. Тем не менее в данный момент мы несем полную ответственность за ваши вещи – и должны быть абсолютно уверены, что все делаем правильно, как для вашей защиты, так и для нашей. Поскольку некоторые предметы в вашей студии могут представлять историческую и художественную ценность, наш адвокат посоветовал нам обращаться с ними как можно осторожнее. |
