|
«Последнее, что я запомнила в ту ночь, – его маленькая ручка, виднеющаяся из-за дерева, а в ней зажат кусок хлеба». Мы оставались в часовне до тех пор, пока не дали показания все свидетели, вызванные на этот день. Потом им сказали, что они свободны, но лишь немногие из них поднялись со своих мест, потому что заседание еще не закончилось. По рядам собравшихся пробежал удивленный шепот, когда были представлены новые документы. Я сразу узнала красивую папку в очень необычном переплете, с золотой застежкой, потому что видела ее в кабинете Жана де Малеструа. Мне казалось, что я чувствую, как от нее исходят волны зла. Внутри лежали признания Анри и Пуату. Благословение Богу, их не стали читать вслух. Мы ненадолго разошлись, чтобы немного отдохнуть и поесть. Когда мы вернемся в часовню, Жан де Тушеронд сделает несколько простых заявлений, и суд из религиозного превратится в светский. Жиль де Ре должен будет отвечать перед герцогом Иоанном V так же, как перед Богом в лице Жана де Малеструа и брата Блуина. Но до этого еще было время, и мы с братом Демьеном могли позволить себе проскользнуть на кухню, где надеялись получить по тарелке супа и куску хлеба, а если повариха окажется в хорошем настроении, еще и что-нибудь сладкое. По дороге нам пришлось пройти сквозь толпу, собравшуюся перед дворцом в надежде узнать, как проходит процесс. Я остановилась и несколько мгновений просто стояла среди волнующихся людей. Брат Демьен прошел несколько шагов, прежде чем заметил, что я не иду за ним. – Матушка? – позвал он меня.– Будет лучше, если вы не станете задерживаться. Он взял меня за руку и потянул за собой. – Идите, я вас догоню, – сказала я ему. Он вздохнул, покачал головой, но не стал возражать. Толпа сильно разрослась с тех пор, как утром мы вошли во дворец. Площадь перед ним была местом, где люди собирались по самым разным поводам: как правило, чтобы посмотреть на представление жонглеров или послушать менестрелей, иногда чтобы узнать какие-то важные новости. Подробности утренних свидетельств быстро распространились в городе, и сюда пришло невероятное количество народа. Разумеется, я не могла не обратить внимания на такое скопление и на гомон сердитых и взволнованных голосов. Оказалось, что не я одна наблюдаю за происходящим; множество глаз было обращено на меня, и я чувствовала взоры, словно могла потрогать их руками. Я вышла из большой часовни, а следовательно, знала, что происходит внутри. Однако мои развевающиеся черные одежды меня защищали. Люди, глазевшие на меня, отворачивались, если я смотрела на них, лишь кто-то упорно не сводил с меня взгляда: я чувствовала это даже спиной. Обернувшись, я испытала неожиданную радость, узнав мадам ле Барбье. Она почтительно мне кивнула, я кивнула в ответ и едва заметно улыбнулась. Мне очень хотелось подойти к ней и обменяться сочувственными словами, но мы обе не сдвинулись с места; нам было нечего сказать друг другу в данных обстоятельствах. Потом мы отвели глаза, и я зашагала на кухню, где кухарка налила мне тарелку супа, поскольку на большее у меня уже не осталось времени. Впрочем, меня это нисколько не огорчило – встреча с мадам ле Барбье придала мне новые силы. На фоне Жана де Малеструа, сидевшего за судейским столом, де Тушеронд, который стоял перед ним, казался крошечным. Впрочем, он отличался хрупким телосложением, а его голос, походивший на женский, звучал очень тихо – что было только на руку прокурору, потому что нам приходилось прислушиваться к тому, что он говорил, и в часовне воцарилась гробовая тишина. Он сумел убедить взволнованных и сильно расстроенных свидетелей четко рассказать о невероятных вещах, случившихся с ними и их детьми, в присутствии такого большого количества могущественных людей. – Будьте любезны, мадам, расскажите, пожалуйста, что произошло, когда вы передали сына Пуату. |
