Нат рухнул на землю, окровавленный, без сознания, а мы трое стояли над ним, с нарастающим ужасом глядя, что натворили. Вся стычка заняла не более минуты.

Джек ушел, прежде чем к Нату вернулось сознание. Он лежал на земле перед нами, избитый, его лицо было залито кровью из носа и рта. Через несколько минут гости кинулись к нам. Одна дама завопила, другая упала в обморок. Мужчины громко возмущались. Затем подошел врач и склонился над Натом.

— Его нужно перенести в дом, — сказал врач, и несколько мужчин помоложе подняли и унесли его. Через несколько минут на улице остались только я, Доминик и Мэри–Энн.

— Куда подевался Джек? — ошеломленно пробормотал я, потрясенный случившимся. Я тупо смотрел по сторонам в поисках своего друга.

— Сел на лошадь и удрал, — сказала Мэри–Энн. — Ты его не видел?

Я покачал головой:

— Нет.

— Затерялся в толпе несколько минут назад. Никто даже не заметил, все смотрели на барчука.

Я подумал, все ли в порядке с Натом, и раздраженно отбросил волосы с лица. Повернулся и яростно уставился на Доминик.

— Что случилось? — заорал я. — Что, черт возьми, здесь случилось?

— Ты меня спрашиваешь? — закричала она в ответ, побледнев. — Это ты нас в это втянул. У тебя был такой вид, точно ты собираешься его убить.

— Он был с тобой! — завопил я. — Я видел, где шарят его руки. Ты не понимаешь…

— Я не твоя, чтоб ты меня защищал! — закричала она, развернулась и скрылась в кухне. Я раздосадовано покачал головой. Под моими ногами собралась бледная лужица из воды и крови.

К ночи история облетела весь городок. Джек напал на Ната Пеписа, сломал ему челюсть и два ребра, выбил почти все зубы, украл у хозяина лошадь и скрылся. Местные констебли уже пустились в погоню. Я лежал в своей постели у Амбертонов и не мог уснуть, беспокоясь за друга. Все его планы, все, что он собирался сделать, — все рухнуло из–за меня. Моей ревности. По крайней мере, Нат Пепис не умер, это уже что–то. Я все думал о Джеке: он сделал это потому, что этого нельзя было избежать, он сделал это ради меня.

На следующее утро я поднялся еще до пяти утра и отправился прямиком в Клеткли–Хаус. Я не знал, есть ли у меня еще работа или уже нет, хотя подозревал, что нет. Но меня не слишком беспокоило, чем все закончится, поскольку теперь я знал, что не собираюсь больше оставаться в Клеткли; мое время здесь вышло. Я хотел увидеть Доминик. Я хотел, чтобы она сказала мне, что думает. Я нашел ее в поле, лицо ее было бледно, а глаза покраснели. Было ясно, что она тоже не спала всю ночь.

— Пока не объявился, — сказал я, сам не зная, вопрос это или утверждение. Доминик покачала головой.

— Он уже далеко, — ответила она. — Должно быть, на полпути в Лондон. Джек не дурак.

— Разве? — спросил я, и она уставилась на меня:

— И что же это значит?

— Он ведь собирался уезжать, — сказал я. — Он скопил достаточно денег. Купил костюм. Он собирался стать клерком в Лондоне. Хотел подать уведомление на следующей неделе.

Доминик громко вздохнула, и я подумал, что сейчас она расплачется.

— Это все я виновата, — сказала она. В ее речи снова появился французский акцент, поскольку в мыслях она уже была далеко от Клеткли. — Нам не следовало сюда приезжать. У нас были планы. Надо было держаться их.

Мы. Когда я последний раз слышал от нее это слово? И хотя я презирал себя за это, мне вдруг показалось, что все обернулось к лучшему: все стало как прежде, как два года назад, в Дувре. Мы можем уехать вместе, жить вместе, быть вместе, состариться вместе. Я понял, что стараюсь выбросить из головы мысли о Джеке, точно досадную помеху моим планам, — я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.